Было ли это сном?

Nathan Reed, Narrium Stories

Было ли это сном?

Глава 1. Артефакт

Максим проснулся в 7:14 — на шесть минут раньше будильника, как всегда.

Он потянулся к телефону и открыл переписку с Евой. Последнее сообщение было его, вчера в 17:43: «Буду к восьми. Возьми тот хлеб, который с семенами.» Она не ответила. Он не придал этому значения — Ева иногда читала и забывала ответить, это было её.

Он нажал на её имя, чтобы написать.

Аватарки не было.

Серый круг с силуэтом. Максим остановился. Он точно помнил её фотографию там — снимок с прошлого лета, она щурилась от солнца. Он нажал на профиль. Имя: Ева. Номер телефона. Больше ничего. Ни фото, ни статуса.

Он написал: «Ты где?»

Сообщение ушло. Одна галочка. Потом вторая.

Прочитано: 7:19.

Ответа не было.

Максим встал.

На кухне стояли две кружки. Его — с тёмным кольцом у основания. Её — белая, с отбитым краем, который она каждый раз трогала пальцем, прежде чем поднести к губам. Холодильник гудел. Её йогурты стояли на второй полке — три штуки, клубничный сверху. Хлеба с семенами не было.

В ванной — её полотенце, серое с белой полосой. Зубная щётка. Крем, открытый без крышки.

Максим вернулся в коридор.

Там, на полке над вешалкой, стояли четыре рамки. Он знал их наизусть: мать, институтские друзья, выставка, Лиссабон.

Лиссабон он взял в руки.

Смотровая площадка, ноябрь позапрошлого года. Прохожий с плёночным фотоаппаратом — она тогда смеялась, что это антиквариат. Максим держал её за руку. Прохожий долго выстраивал кадр.

На снимке был он один.

Правая рука чуть отведена в сторону. Как бывает, когда держишь что-то, чего больше нет.

Максим поднёс рамку к окну.

Граница между его рукой и воздухом справа была не такой.

Один пиксель. Едва темнее окружающего фона.

След.

Он набрал Никиту.

— Макс, привет. Чего рано?

— Ты Еву знаешь?

Пауза.

— О ком ты?

— Мою. Еву. Ты с ней виделся на моём дне рождения в марте.

Тишина. Потом:

— Макс.

— Что?

— Я серьёзно.

Никита не добавил ничего. Максим нажал отбой.

Он прошёл на кухню. Поставил чайник, хотя кофе уже был — остывший, с утра. Налил его в кружку и выпил стоя, глядя в окно. Во дворе кто-то вёл велосипед за руль — медленно, будто возвращался домой после бессонной ночи.

Максим поставил кружку на подоконник.

Никита знал Еву. Это был факт. Они виделись на дне рождения. Ева тогда смеялась над какой-то глупой историей, а Никита спорил с ней о фильме, который никто из остальных не смотрел. Максим помнил этот разговор. Помнил, как стоял рядом и думал, что надо открыть ещё одну бутылку вина.

Значит, что-то случилось с Никитой.

Или с памятью Никиты.

Или с ним самим.

Последняя мысль пришла неожиданно спокойно.

Максим провёл ладонью по лицу.

Он знал, насколько ненадёжной бывает память. Люди забывали лица, даты, последовательность событий. Дорисовывали подробности, которых никогда не было. Стирали то, что было на самом деле.

Но он помнил Еву.

Не смутное ощущение чьего-то присутствия. Не сон. Не образ.

Он помнил, как она держала вилку. Как засыпала на левом боку. Как останавливалась возле каждого книжного магазина, даже если торопилась.

Такие вещи не появляются из ничего.

Максим вернулся в комнату.

Он открыл переписку.

Прокрутил вверх. Позавчера — её сообщение про фильм, который они смотрели. Неделю назад — голосовое, он помнил её голос в нём. Две недели — фотография смешного объявления с улицы, она всегда их ему отправляла.

Он смотрел на экран.

Потом одно сообщение исчезло.

Не сразу. Сначала оно как будто побледнело — будто текст стал чуть светлее, чем должен. Максим моргнул. Сообщение исчезло. Просто пропало, и то, что было под ним, сдвинулось вверх, заполнив пустоту.

Он не двигался.

Исчезло ещё одно.

Он смотрел, как разговор за два с половиной года медленно, строчка за строчкой, уходит с экрана. Не сразу — с паузами, почти деликатно. Как будто кто-то листал с другой стороны.

Максим поднялся. Забрал лиссабонский снимок из коридора. Унёс в рабочую комнату, положил в нижний ящик стола, под стопку бумаг.

Вернулся. Взял телефон.

Экран показывал:

«Этот чат недоступен.»

Он нажал на строку.

Чат исчез.

Максим остался стоять посреди комнаты с телефоном в руке. За окном двор был пустой. На кухне гудел холодильник. Из ванной — запах её крема, открытого без крышки.

Он посмотрел на вторую подушку.

Потом — на свою правую руку.

Пальцы были чуть согнуты.

Будто всё ещё держали чью-то ладонь.

Глава 2. Пропуски

Максим пришёл на работу в 9:40 — впервые за полгода не вовремя.

Мастерская занимала две комнаты на втором этаже дома в Замоскворечье: одна под оборудование, вторая — под встречи с клиентами, которых почти не было. Большинство присылали архивы по почте, и Максим предпочитал именно это. Живые люди приносили с собой объяснения, а объяснения мешали работать.

Он включил монитор. Архив Соколовых лежал там, где он его оставил — двенадцать недоделанных снимков, тихих и терпеливых. Он открыл первый файл и понял, что не может смотреть на него.

Не потому что снимок был сложным. Потому что на нём была пара.

Мужчина и женщина, стол, чья-то свадьба. Женщина смотрела не в камеру — куда-то влево, в сторону, будто там происходило что-то важнее. Максим увеличил её лицо. Зерно плёнки, тени под глазами, лёгкая улыбка, которая могла означать что угодно.

Он закрыл файл.

Открыл браузер и набрал: «Ева».

Потом остановился.

Он не знал её фамилии.

Два с половиной года — и он не знал её фамилии. Он попытался вспомнить. Что-то простое, короткое. Она говорила его однажды, когда они заполняли какую-то форму — аренда машины в Португалии, кажется. Он держал паспорт, пока она диктовала данные. Он видел буквы.

Он не мог вспомнить ни одной.

Максим положил телефон на стол. Люди помнят фамилии тех, с кем живут. Это не та вещь, которую забывают — это часть человека, такая же, как форма рук или то, как он смеётся.

Он открыл телефон. Нашёл фото Лиссабона — то самое, что перенёс с полки в ящик. Увеличил до максимума и стал смотреть на правый край снимка, туда, где был один пиксель.

Пикселя не было.

Он перелистнул фото туда-обратно. Нашёл нужное. Увеличил снова. Граница между его рукой и воздухом была ровной, чистой — никакого следа, никакого шва.

Максим положил телефон на стол и долго смотрел на него.

Потом позвонил Сергею. Сергей занимался фотографией профессионально — не реставрацией, съёмкой, но они пересекались на нескольких заказах, и Максим знал, что он аккуратный, внимательный человек, который не задаёт лишних вопросов.

— Серёж, у тебя есть снимки с моего дня рождения в апреле прошлого года?

— Апрель? — Сергей помолчал. — Подожди.

Максим слышал, как тот листает что-то.

— Есть несколько. Скинуть?

— Скинь всё.

Фотографий пришло восемь. Максим открыл их одну за другой.

Он был на всех. Никита был на трёх. Незнакомая женщина в красном — видимо, чья-то подруга — стояла у окна на двух снимках. Кто-то держал бокал на самом краю кадра.

Евы не было ни на одном.

Он написал Сергею: «Это всё, что есть?»

«Всё, что нашёл. А кого-то ищешь?»

Максим убрал телефон.

Он встал, прошёлся по мастерской. Остановился у стеллажа с архивными папками — распечатки, которые клиенты иногда присылали физически. Нашёл папку с пометкой «личное». Открыл.

Внутри было несколько снимков, которые он печатал для себя в разное время. Горы — поездка лет шесть назад. Мать на даче. Новый год у Никиты, кажется, три года назад.

И один снимок, который он не помнил, что печатал.

Кафе, стол у окна, за окном — зима, тёмно. На столе — две чашки. Одна стоит прямо, другая чуть сдвинута — так ставят, когда берут в руки и возвращают не глядя. Между чашками лежит чья-то рука. Только рука — человек выходил за рамку кадра. Женская рука, длинные пальцы, на среднем — тонкое кольцо без камня.

Он помнил это кольцо.

Он помнил, как она снимала его перед сном и клала на край раковины — не на полку, именно на край, что его всегда немного раздражало. Он помнил звук, с которым оно касалось фаянса.

Максим поднёс снимок к свету.

Рука была настоящей. Не смазанной, не случайной — кто-то держал кадр ровно столько, сколько нужно, чтобы рука получилась резкой.

Он перевернул распечатку.

На обороте — карандашом, его почерком — было написано одно слово.

Ева.

Максим сел прямо там, у стеллажа, на пол.

За окном мастерской шёл дождь, которого он не слышал с утра. Видимо, начался пока он ехал сюда. Капли стучали по подоконнику ровно и без пауз.

Он держал снимок и смотрел на руку.

Пальцы были чуть согнуты.

Будто всё ещё ждали, что кто-то возьмёт их в ладонь.

Глава 3. Последнее доказательство

Максим нашёл коробку в три часа ночи.

Он не собирался её искать. Он собирался лечь спать — лежал уже, смотрел в потолок, в ту же трещину над шкафом — и в какой-то момент встал и пошёл в кладовку. Вспомнил: там, на верхней полке, за коробкой с зимними вещами, стоит ещё одна. Картонная, без подписи. Он поставил её туда года три назад и с тех пор не открывал.

Внутри было то, что обычно оказывается в таких коробках: старые зарядки от телефонов, которых уже нет, несколько дисков, инструкция к кофемашине, рамка без стекла. И на самом дне — пакет с фотографиями. Бумажными, напечатанными. Он периодически печатал снимки для клиентов и иногда, когда оставалась лишняя бумага, печатал свои — посмотреть, как они выглядят в реальности, а не на экране.

Он сел прямо на пол кладовки и начал перебирать.

Большинство он помнил. Несколько — не очень. Один снимок — кто-то чужой на чужой вечеринке, он вообще не понял, как это попало к нему. Листал медленно, без цели, и почти пропустил её.

Она стояла у плиты.

Не позировала. Не смотрела в камеру. Помешивала что-то в кастрюле и одновременно читала телефон, который держала в левой руке — неудобно, чуть запрокинув. Волосы собраны кое-как, одна прядь выбилась и лежала на щеке. На ней была его старая футболка — серая, растянутая на плечах, слишком большая. Он её давно потерял и думал, что выбросил.

Максим поднёс снимок ближе к свету.

Редактуры не было. Фокус чуть смазан на телефоне в её руке — потому что он был ближе к камере. Кастрюля запотевшая. Холодильник на заднем плане — дверца неплотно закрыта, как всегда. Он помнил эту дверцу. Помнил, что собирался починить магнит и не починил.

Снимок не врал.

Ева была. Вот она — стоит у плиты, читает телефон, не знает, что её фотографируют. Это не воспоминание.

Максим опустил снимок на колени.

Раньше, когда он думал об этом — об исчезнувшей аватарке, о звонке Никите, о переписке, которая стёрлась у него на глазах — он удерживал одну мысль как опору: может быть, он что-то перепутал. Может быть, Евы не было так долго и так близко, как ему казалось, — может быть, он преувеличил, достроил, заполнил пустоту.

Теперь эта мысль не работала.

Ева была — а теперь нет. Два с половиной года, кружка с отбитым краем, кольцо на краю раковины, Лиссабон, голос в сообщениях, которые исчезли.

Максим сидел на полу кладовки и чувствовал, как что-то медленно меняет угол внутри него. Не страх в обычном смысле. Что-то холоднее и тише. Ощущение, которое бывает, когда смотришь в снимок и понимаешь, что ошибка не в снимке.

Если она существовала — а она существовала, вот бумага у него в руках — то исчезла не она.

Исчезло что-то в мире вокруг неё.

Или что-то случилось с ним самим. С тем, как он видит. С тем, что он помнит. С тем, можно ли вообще доверять тому, что он сейчас держит в руках и считает доказательством.

Он встал.

Прошёл на кухню, открыл тот самый ящик стола, где уже лежал лиссабонский снимок. Положил фотографию рядом. Постоял.

Потом достал оба снимка обратно, завернул в лист бумаги для печати, перетянул резинкой. Убрал не в ящик — в папку с рабочими документами, между двумя заказами за прошлый год. Место, куда никто не полезет. Место, куда он сам полезет только намеренно.

Он не думал в этот момент о том, чтобы показать снимок Никите. Или Сергею. Или кому угодно ещё.

Он думал о том, что если кто-то увидит фотографию и скажет «я не знаю эту женщину» — это будет означать одно.

А если кто-то скажет «я её знаю» — это будет означать совсем другое.

И он не был уверен, какого ответа боится больше.

Глава 4. Следователь

Аркадий Левин позвонил в среду утром, когда Максим стоял у окна мастерской с кофе и смотрел, как во дворе внизу кто-то безуспешно пытается завести машину.

— Максим Воронов?

— Да.

— Меня зовут Аркадий Левин. Я нейропсихолог. Мне нужно с вами встретиться.

Голос был ровный — не казённый, не тревожный. Такой голос бывает у людей, которые привыкли сообщать неудобные вещи и давно перестали вкладывать в это интонацию.

— По какому поводу?

Короткая пауза.

— Это лучше обсудить лично. Я могу подъехать к вашей мастерской сегодня после двух. Замоскворечье, Пятницкая, верно?

Максим не ответил сразу.

— Откуда вы знаете адрес?

— Я занимаюсь вашим случаем уже некоторое время, — сказал Левин. — Не я один, но сейчас — я.

Он приехал в 14:20. Невысокий, лет пятидесяти, в светлом плаще, который выглядел так, словно его надевают каждый день не потому что нравится, а потому что так решено. Поднялся на второй этаж, огляделся в приёмной — стеллажи, архивные папки, два монитора — и сел на предложенный стул без лишних движений.

— Вы пьёте кофе? — спросил Максим.

— Нет, спасибо.

Максим сел напротив. Левин не раскрывал папку, не доставал телефон. Смотрел — внимательно, без давления. Как смотрят на что-то, что уже изучили, но продолжают наблюдать на всякий случай.

— Вы сказали «случай», — произнёс Максим.

— Да.

— Что это значит?

Левин чуть наклонил голову.

— Максим, я хочу спросить вас кое-что. Не как врач — просто как вопрос. Были ли у вас в последние месяцы промежутки, которые вы не можете восстановить? Не провалы в памяти в клиническом смысле. Время, которое прошло, но вы не очень понимаете, как именно.

Максим не ответил.

— Например, — продолжил Левин, — утро вторника, девятого апреля. Вы помните, где были?

Девятое апреля. Максим попытался. Апрель — он работал тогда над большим заказом, семейный архив, довоенные снимки. Вторник. Утро.

Ничего.

Не туман, не смутное ощущение. Пусто. Как вырезанный кадр.

— Не помню, — сказал он.

— А одиннадцатое?

Тоже пусто.

— Я не понимаю, к чему вы ведёте.

Левин кивнул — не как согласие, как подтверждение чего-то своего.

— В апреле были эпизоды, которые вы не помните. Не один. — Левин не уточнял, откуда знает. — Вас видели люди, которым вы ничего не объясняли. Которые потом обратились.

— Ко мне никто не обращался.

— Ко мне, — сказал Левин.

Снаружи во дворе наконец завелась машина — звук был неожиданно громким в тишине комнаты. Максим не повернулся.

— Вы сказали «мы».

— Да.

— Кто наблюдал?

Левин достал из кармана сложенный лист, положил на стол, но не придвинул.

— Вы подписали согласие. Седьмого апреля. Это ваша подпись.

Максим взял лист. Его почерк, узнаваемый до последнего завитка. Название учреждения, которое он не знал. Дата, которую не помнил.

Он не помнил, как держал эту ручку.

— Вы сейчас скажете мне, что происходит? — спросил он. Голос получился ровнее, чем он ожидал.

— Не полностью, — ответил Левин. — Потому что часть того, что происходит, зависит от того, что вы сами вспомните. Если я скажу раньше — это повлияет на качество воспоминания.

— Хорошо. Тогда один вопрос. — Левин впервые чуть изменил позу — не наклонился, стал чуть более неподвижным. — Расскажите мне ещё раз. Когда вы впервые начали видеть Еву?