скачать книгу бесплатно
Пирс вернулся к своим исследованиям с такими выводами об агрессии: если осуществлять ее правильно, то это дело тонкое, навык приобретается путем повторения и небольших корректировок, и все происходит незаметно даже для самих исполнителей. Эффективная агрессия – это не громкая демонстрация, как делают животные, грохочущие клеткой. Она действует скрытно и методично, заставая противников врасплох, и те даже не могут точно понять, что с ними произошло.
Эти уроки, решил Пирс, «применимы как к будущему футболисту, так и к будущему школьному задире». Если расизм – это командный вид спорта, то команда белых разработала особенно удачную программу тренировок. «Точно так же, как умелый тренер учит своих подопечных определенным правилам нападения, общество неустанно учит свою белую молодежь тому, как максимизировать преимущества, получаемые от атаки на чернокожих»[21 - (Pierce, 1970, p. 269–270).].
Эта мысль позволила Пирсу объяснить, как белые, вроде его раздававшего советы студента, могут совершать жесты белого превосходства, искренне веря в свою невиновность в расизме. Он начал со знакомой психологической концепции «защитного механизма»: люди подсознательно избегают или отделяют себя от нежелательной информации о самих себе, вместо того чтобы честно взглянуть ей в лицо. Не могут ли существовать и «атакующие механизмы» – так же находящиеся ниже уровня осознания и так же нацеленные на сохранение какого-то аспекта самовосприятия человека, но действующие против других людей? Тонко оскорбить, быстро отмахнуться, дать самонадеянный совет – все, что помогает белым бездумно навязывать чувство своего превосходства, привитое им расистским обществом, чернокожим, с которыми они сталкиваются.
Этот последний пункт – ключевой. Как виделось это Пирсу, расизм часто достигает своих целей благодаря урокам тренера-ветерана, игроки которого проводят свои агрессивные маневры с легкостью, приходящей с интенсивными тренировками:
Эта культура делает атакующие механизмы автоматическими и, возможно, почти обязательными для белых. Эти механизмы можно рассматривать как сознательные, бессознательные или предсознательные. Но для чернокожих характерной чертой этих атакующих механизмов является то, что они кажутся автоматическими. Они всегда определяют для белых характер межличностных отношений с чернокожими[22 - (Pierce, 1970, p. 271–272).].
Автоматизм предубеждений, по мнению Пирса, объясняет, почему у белых и черных такое разное восприятие расовой реальности. Если превосходство белых является автоматическим, бездумным, то, конечно, белые часто будут не замечать своего собственного соучастия в его достижении. Но жертвы расизма, которые беспрестанно испытывают на себе толчки и пинки микроагрессии, не могут не видеть, во что все это выливается. Мелочи накапливаются, решил Пирс, и понимание чего-то столь значительного, как расизм, может потребовать пристального внимания к мельчайшим личным взаимодействиям. Отсюда новый термин:
Большинство агрессивных действий не являются грубыми или калечащими. Они неуловимы и потрясающе изощренны. Масштабы негативных последствий, которые они вызывают, можно оценить, только если учесть, что эти утонченные удары наносятся непрерывно. Несмотря на то что любое отдельное нападение может справедливо считаться само по себе относительно безобидным, кумулятивный эффект для жертвы и для агрессора невообразимо велик. Поэтому терапевт обязан сформулировать идею о том, что «атакующие механизмы» обычно являются микроагрессией, в противоположность грубой, драматичной, очевидной макроагрессии, такой как линчевание. Изучение микроагрессии белых и черных является необходимым компонентом понимания того, каким образом должен измениться процесс взаимодействия, прежде чем сможет увенчаться успехом какая-либо программа действий[23 - (Pierce, 1970, p. 265–266). Курсив в оригинале.].
Микроагрессия подрастает
Честер Пирс умер в 2016 году после десятилетий успешной работы в области психиатрической теории. Он продолжал развивать идею микроагрессии в нескольких более поздних публикациях[24 - См.: (Pierce, 1974; Pierce, 1995).]. Но лишь после работ нескольких других теоретиков, опиравшихся на первоначальные идеи Пирса, концепция микроагрессии вышла за рамки академической психиатрии.
Одним из наиболее важных из них была Мэри Роу, эксперт в области организационной психологии, которая десятилетиями помогала университетам и корпорациям обеспечивать честное отношение к их сотрудникам или студентам. Работа Роу началась в 1970-х годах в Массачусетском технологическом институте, где она собрала сотни историй женщин, столкнувшихся с сексистскими препятствиями на пути к карьерному росту. В статьях 1970-х она отдает долг Пирсу, но развивает свою собственную концепцию – «микронеравенство». Микронеравенство – это «деструктивный, но практически не поддающийся юридическому воздействию аспект окружающей среды»[25 - (Rowe, 1977, p. 56). Философское обсуждение микронеравенства см. в (Brennan, 2016).].
Термин «не поддающийся юридическому воздействию» говорит об интересе Роу к правовым аспектам управления человеческими ресурсами. Вы (как правило) не можете подать иск о микронеравенстве, потому что оно слишком мало или расплывчато, чтобы его можно было задокументировать в соответствии с юридическими стандартами доказывания. Тем не менее что-то может причинять вред, даже если этот вред трудно доказать перед лицом судей и присяжных. Например, Роу обнаружила, что молодых женщин-ученых часто забывают включить в списки приглашенных на обед с влиятельными приглашенными спикерами. Роу не нужно было предполагать, что такая «забывчивость» не совсем случайна. Даже если она действительно была ненамеренной, суть остается той же: систематическое воздействие подобных мелочей затрудняет продвижение женщин в профессиональных академических кругах.
Роу, по всей видимости, рассматривает микронеравенство как более общее понятие, чем микроагрессия; она говорит, что микроагрессия – это разновидность микронеравенства, характеризующаяся оскорбительным или враждебным характером. Но многие из основных идей те же самые. Мы снова можем услышать тревогу Пирса по поводу скрытой агрессии, когда читаем у Роу: «Трудно иметь дело с микронеравенствами, потому что каждое из них само по себе кажется тривиальным. Потому что жертве трудно быть уверенной в том, что произошло. Потому что мы все так к этому привыкли, что не замечаем»[26 - (Rowe, 1977, p. 59).].
Между взглядами Роу и Пирса есть два важных отличия. Во-первых, Роу не делает никаких утверждений относительно психологии людей, создающих микронеравенства. В отличие от Пирса, она не постулирует бессознательные «атакующие механизмы». Для Роу, неизменно практичного консультанта крупных учреждений, самое важное – сосредоточиться на том, как создать более совершенные институциональные процедуры.
В этом подходе есть огромная ценность, но, конечно, он обходит стороной центральный вопрос этой книги: Роу не интересуется оценкой морального облика тех, кто поддерживает микронесправедливость, потому что ее вообще не интересуют отдельные нарушители как таковые. По этой причине я в основном буду придерживаться концепции Пирса, но было бы серьезной ошибкой упускать из виду вклад Роу.
Во-вторых, работа Роу помогла расширить круг людей, притеснение которых привлекало внимание исследователей микроагрессии. Пирс был почти исключительно сосредоточен на расе и в особенности на опыте чернокожих американцев, страдающих от агрессии белых. Работа Роу начала обсуждение микронеравенства в отношении женщин (особенно темнокожих, но не только). В последующие десятилетия другие исследователи добавят множество других типов в реестр микроагрессии: расовые/этнические предубеждения против латиноамериканцев, азиатов и прочих; религиозная микроагрессия против мусульман и иудеев; микроагрессия против сексуальной ориентации и микроагрессия против людей с ограниченными возможностями[27 - Например: (Gonzalez et al., 2015; Husain and Howard, 2017; Keller and Galgay, 2010; McCabe, 2009; Nadal et al., 2010; Ong et al., 2013).]. Хотя это направление исследований началось с того, что Пирс сосредоточил внимание на расе, сегодня существует анализ микроагрессии почти для всех видов предвзятости и предубеждений.
После 1970-х годов исследования микроагрессии по большей части отошли на задний план, хотя несколько важных работ опубликовали психологи, правоведы и представители критической расовой теории. Одним из важных примеров является вышедшая в 1989 году в The Yale Law Journal статья Пегги Дэвис под названием «Право как микроагрессия». Дэвис утверждает, что американское право развивалось в первую очередь благодаря идеям белых судей и в большинстве своем белых присяжных, в результате чего правовая система оказалась менее восприимчивой к опыту и проблемам чернокожих граждан. Она цитирует чернокожих присяжных, которые обнаружили, что их белые коллеги «не придают значения конкурирующим взглядам и точкам зрения чернокожих присяжных заседателей. В результате чернокожие присяжные мало влияют на совещательный процесс»[28 - (Davis, 1989, p. 1570).].
Дэвис ссылается на первоначальные наблюдения Пирса о распределении микроагрессии в обществе. Ее ключевой вклад состоит в указании на то, что правовая система посредством своих формальных процессов может кодифицировать и закреплять расплывчатые предрассудки. Это дает основания некоторым темнокожим сомневаться в беспристрастности самой системы правосудия. Как говорит Дэвис:
Накопительный эффект микроагрессии дает повод для скептицизма. Если существует культурная модель инстинктивного реагирования на чернокожих как на низших и требующих контроля, то маловероятно, что чернокожие будут фигурировать в юридическом дискурсе как часть тех «нас», которые приходят на ум, когда суды рассматривают, как «мы» будем управлять собой и относиться друг к другу… [Т]от, кому ты не думаешь, что надо уступать дорогу на тротуаре, не будет считаться равным партнером при расчете требований правосудия[29 - (Davis, 1989, p. 1573).].
Современные исследования микроагрессии
Большинство людей не слышали слова «микроагрессия» примерно до 2010 года, когда идее Пирса исполнилось уже четыре десятилетия. Если есть один человек, благодаря которому это слово вошло в общественное сознание, то это психолог Деральд Уинг Сью. Во множестве книг и статей Сью и его коллеги предложили современную программу исследований микроагрессии и ввели этот термин в широкое употребление[30 - См. ключевое обсуждение в (Sue et al., 2007).]. Сью создал таксономию типов микроагрессии, разработал исследовательские методики для анализа микроагрессии в реальном мире и значительно расширил набор предубеждений, которыми занимаются исследователи и активисты. Несколько его бывших учеников стали лидерами в этой области; психолог Кевин Надаль, например, первым начал исследовать микроагрессию в отношении ЛГБТ[31 - (Nadal, 2013).]. Как и почти все, кто пишет на эту тему, я приму схему Сью, хотя по мере продвижения предложу некоторые пути ее усовершенствования.
Определение микроагрессии, данное Сью, встречается в десятках исследовательских статей и в документах корпоративных и университетских тренингов. Согласно Сью, микроагрессии – это «краткие и привычные повседневные вербальные, поведенческие и средовые унижения, преднамеренные или непреднамеренные, которые передают враждебные, уничижительные или негативные расовые, гендерные, связанные с сексуальной ориентацией или религиозной верой замечания и оскорбления в адрес соответствующего лица или группы»[32 - (Sue, 2010, p. 5).]. Как и Пирс, Сью подчеркивает, что люди, совершающие микроагрессию, часто действуют, не вполне осознавая, что они делают: «Сила микроагрессии заключается в ее невидимости для агрессора, который не подозревает, что его или ее действия несут в себе угрозу и унижение для адресата такого сообщения»[33 - (Sue, 2010, p. xv).].
Самый влиятельный вклад Сью – таксономия микроагрессий. Он выделяет три их формы:
Микроотмены – это «сигналы, передаваемые в ходе коммуникации или заложенные в окружающей среде, которые исключают, отрицают или сводят на нет мысли, чувства или субъективный опыт определенных групп, таких как темнокожие, женщины и ЛГБТ»[34 - (Sue, 2010, p. 37).]. Например, белые американцы иногда говорят американцам азиатского или латиноамериканского происхождения, что те хорошо говорят по-английски, даже если человек родился в Соединенных Штатах и английский – его родной язык. Лежащее в основе этого послание подрывает ощущение человека, что он просто американец, принимаемый наряду со всеми другими. Сью называет это микроагрессией типа «иностранец в собственной стране». Обратите внимание, что, хотя намерение, стоящее за подобным замечанием, может быть позитивным, даже лестным, результат таковым не является.
Микрооскорбления – это «акты межличностной или заложенной в окружающей среде коммуникации, которые транслируют стереотипы, грубость и бесчувственность и унижают расовую, гендерную или сексуальную ориентацию, наследие или идентичность человека. Микрооскорбление выражает завуалированное пренебрежение, зачастую остающееся за пределами сознания агрессора, но оно несет в себе обычно скрытое оскорбительное сообщение получателю»[35 - (Sue, 2010, p. 31).]. Например, белые водители, остановившиеся на светофоре, могут проверять, заперты ли дверцы автомобиля, когда мимо проходят чернокожие пешеходы. Или некоторые люди говорят «это так по-гейски», чтобы назвать что-то странным или не крутым. Важно отметить, что люди, делающие подобные вещи, могут не до конца осознавать, что они делают (проверить дверцы автомобиля можно не задумываясь), и они могут не ставить целью нанести кому-либо обиду. Но они ее наносят.
Микронападения – это «сознательные, преднамеренные и либо неочевидные, либо явные предвзятые установки, убеждения или действия, связанные с расовой или гендерной принадлежностью или сексуальной ориентацией, которые сообщаются маргинализированным группам через сигналы окружающей среды, вербально или поведением. Они призваны ударить по групповой идентичности человека или обидеть / причинить вред предполагаемой жертве путем использования бранных эпитетов, избегающего поведения или целенаправленных дискриминационных действий»[36 - (Sue, 2010, p. 28).]. Сью приводит примеры: демонстрация изображений свастики или петли; сжигание креста; использование расовых кличек.
Можно заметить, что эта последняя категория подразумевает резкую эскалацию. От неочевидных и непреднамеренных микрооскорблений мы дошли до заведомо оскорбительных выходок, иногда граничащих с угрозами. У вас может возникнуть опасение, что объединять все это под рубрикой микроагрессии – значит обесценивать эту концепцию. Вы не первый, кого это тревожит. В следующей главе я буду утверждать, что нам следует пересмотреть таксономию Сью и полностью отказаться от категории микронападения, ограничив микроагрессию микроотменами и микрооскорблениями. Но мы вернемся к этому в главе 2.
Таковы формы микроагрессии в таксономии Сью. Он также выделяет три механизма микроагрессии. Во-первых, некоторые микроагрессии носят вербальный характер. Например, когда совет директоров Uber собрался, чтобы обсудить сложившуюся в компании сексистскую корпоративную культуру, единственная женщина-директор упомянула исследование о преимуществах присутствия большего числа женщин на руководящих должностях – и ее тут же перебил венчурный капиталист-мужчина, который пошутил, что это приведет только к тому, «что станет гораздо больше болтовни»[37 - (Wong, 2017).].
Во-вторых, некоторые виды микроагрессии невербальны. Например, Барак Обама вспоминал, что когда он однажды вышел с ужина в модном ресторане, то один из посетителей тут же вручил ему ключи от машины, предполагая, что, поскольку он чернокожий, то должен быть одним из служащих[38 - (Moodley, 2014).].
Разница между вербальным и невербальным достаточно очевидна. Но третья категория Сью немного тоньше. Микроагрессии, заложенные в окружающей среде, отличаются тем, что в них не замешан какой-либо конкретный агрессор. Это фоновые факты, регулярно сигнализирующие о презрении или пренебрежении по отношению к маргинализированным людям. Например, во время Второй мировой войны метеорологи военно-морского флота стали называть штормы именами своих жен и подруг. В 1953 году Американская национальная метеорологическая служба формализовала эту практику, начав официально присваивать ураганам женские – и только женские – имена. Рокси Болтон, активистка феминистского движения из Флориды, утверждала, что такая политика увековечивает отвратительные стереотипы о женщинах как ураганах, иррациональных, непредсказуемых и в конечном счете опасных, – микроагрессии, заложенной буквально в окружающей среде, еще до того как был придуман этот термин. (Когда Болтон предложила вместо этого называть ураганы в честь политиков, Национальная метеорологическая служба заявила, словно в подтверждение ее позиции, что она не может оскорблять политиков.) Болтон вела свою кампанию в течение многих лет, пока в 1979 году ураган Боб не положил начало новой практике чередования гендерных названий ураганов[39 - (The Economist, 2017).].
Микроагрессия, заложенная в окружающей среде, может проявляться не только через действие, но и через отсутствие чего-либо. Например, в отчете о микроагрессии в Университете Иллинойса в Урбана-Шампейн говорится, что «темнокожие студенты сообщали, что чувствовали себя некомфортно, просто входя в класс или сидя в классе, особенно если они были там единственным или одним из немногих темнокожих». В отчете приводятся слова латиноамериканского студента: «Люди необязательно говорят, что мне тут не место, но я чувствую, что это так, когда нахожусь в классе и являюсь единственным небелым»[40 - (Harwood et al., 2015). Этот пример был подхвачен враждебно настроенными СМИ, которые ложно утверждали, что, согласно отчету, микроагрессией является «комната, полная белых». См.: (Fox News, 2015).].
Обратите внимание, что в микроагрессии, заложенной в окружающей среде, совсем не обязательно должен участвовать какой-либо агрессор. Дело не в том, что какой-то злодей коварно подстроил, чтобы темнокожие студенты Урбана-Шампейн чувствовали себя в аудитории изолированными. Точно так же обычай называть ураганы в честь женщин не был введен каким-то одним человеком. Эти институциональные факты возникают в результате сотен отдельных решений разных людей. Но это распределенное в пространстве и времени происхождение не уменьшает пагубности микроагрессии, заложенной в окружающей среде, – на самом деле оно может ее усугублять. Мы вернемся к этому моменту в главе 3, когда обратимся к моральной ответственности за распределенный вред.
Итак, от Сью нам досталась таксономия микроагрессии. Микроагрессии бывают трех видов: микроотмены, микрооскорбления и микронападения. Они также задействуют три механизма: вербальный, невербальный и средовой. Как я уже сказала, в следующей главе я буду выступать за внесение некоторых изменений в эту систему (а именно за исключение категории микронападений). Но пока мы просто познакомились с последними достижениями в области теории микроагрессии. Оставшаяся часть этой главы прояснит некоторые распространенные вопросы и заблуждения, касающиеся микроагрессии.
Часто задаваемые вопросы
Действительно ли микроагрессия наносит вред? Конечно, мелкие обиды раздражают, но каким образом кто-то может понести ущерб?
Большинство философов исходят из «контрфактического» понимания «вреда»[41 - См., например: (Feinberg, 1984).]. Когда мы хотим понять, наносит ли действие кому-либо вред, то спрашиваем: было бы этому человеку лучше, если бы этого действия не произошло? Столкнуть вас с лестницы – значит явно причинить вам вред, потому что вам было бы лучше, если бы вы не упали.
Микроагрессия может быть вредна именно таким образом. Иногда единственное, казалось бы, незначительное происшествие врезается в память человека так, что оказывает влияние на его жизнь. Рассуждая контрфактически, если бы этого не произошло, его или ее жизнь была бы лучше. Философ Саба Фатима вспоминает случай в начале своей преподавательской карьеры, когда студентка из другой группы услышала, как она говорила о предстоящем экзамене и приказным тоном велела ей «идти сюда». Фатима вспоминает:
Это был краткий приказ. Я помню, как стала накаляться – то ли от гнева, то ли от растерянности, не могу сказать точно. Я среднего телосложения, у меня коричневая кожа, и у меня есть видимые признаки того, что я иммигрантка. Возможно, она решила, что я уборщица и случайно увидела материалы экзамена. Я понятия не имею, за кого она меня приняла[42 - (Fatima, 2017, p. 147).].
Фатима признает, что инцидент кажется относительно безобидным. Но воспоминание о нем осталось у нее, как мы видим, на годы. Этот случай способствовал навязчивому ощущению паранойи. Что именно имела в виду неуважительная студентка? Может быть, Фатиме каким-то образом не удалось проецировать педагогический авторитет или дело было только в собственных предубеждениях студентки? Такого рода паранойя вредна для развивающейся карьеры, и Фатиме было бы лучше, если бы этот инцидент никогда не имел места. Таким образом, контрфактический анализ показывает, почему этот случай микроагрессии вреден.
Но не все микроагрессии вредны в контрфактическом смысле. Некоторые из них слишком малы и быстротечны или, возможно, слишком привычны, чтобы у их жертвы были время или энергия для особой эмоциональной вовлеченности. Человек может сразу забыть об этом, так что инцидент не будет иметь очевидных долгосрочных последствий. Тем не менее система таких случаев может оставлять свой след и в результате причинять вред.
Например, электронные письма, адресованные преподавателям-мужчинам, обычно начинаются со слов «Уважаемый доктор такой-то» или «Уважаемый профессор сякой-то», в то время как преподаватели-женщины иногда получают «Уважаемая миссис такая-то». Большинство женщин в академических кругах знакомы с этой тенденцией, но это необязательно то, что вы замечаете в первый раз, когда это происходит, или даже каждый последующий раз. То, что вы в итоге замечаете, – это просто тенденция. И то, о чем вам сообщает эта тенденция, причиняет вам вред: она сообщает о том, что женщины в академических кругах систематически менее уважаемы как полноправные члены профессии, чем мужчины.
Отказ женщине в академической титулатуре является микроагрессией (а именно микрооскорблением). Но трудно понять этот вид вреда контрфактически. Контрфактическое утверждение должно быть примерно следующим: если бы в этот раз ко мне обратились не как к «миссис Рини» (а как к «доктору Рини»), то моя жизнь была бы лучше. Но часто это просто не так. Каждый конкретный случай настолько незначителен, что часто я его даже не замечаю. А когда замечаю, то обычно почти сразу же забываю. Ни один конкретный случай не оказывает особого влияния на качество моей жизни; если бы я обладала волшебной властью вернуться в прошлое и сделать так, чтобы то или иное конкретное письмо начиналось с «доктор Рини», это не повлияло бы на то, как складывается моя жизнь. Проблема в тенденции, и тенденция сохранится даже после удаления любого отдельного случая.
Если проблема в тенденции, то мы не можем сказать, что отдельные случаи этой микроагрессии контрфактически вредны. В этом смысле вредна только сама тенденция. Значит ли это, что мы должны сказать, что отдельные индивидуальные микроагрессии сами по себе не вредны?
Нет. Скорее, это показывает, что нам нужно более тонкое понимание «вреда». Простая контрфактическая модель, рассматривающая каждый случай отдельно, заводит в тупик. Проблема с контрфактической теорией вреда как таковой, а не только применительно к микроагрессии. Философ Дерек Парфит придумал мысленный эксперимент под названием «Безвредные мучители», чтобы продемонстрировать то же самое. Парфит предлагает представить себе сложную электрическую установку, к которой привязана проводами единственная невинная жертва, но напряжение в проводах не может контролироваться одним человеком. Вместо этого ток включает сразу тысяча человек, и каждый из них усиливает напряжение лишь на микроскопическую величину. Дополнительное напряжение, добавленное каждым из них, настолько мало, что с точки зрения ощущений жертвы им можно пренебречь; ей не становится лучше или хуже в результате решения какого-либо одного мучителя добавить ток, хотя она испытывает мучения, когда это делают все они[43 - (Parfit, 1984, p. 80).].
Очевидно, что жертве в этой истории в конечном итоге причиняют вред. Тем не менее, исходя из простой контрфактической модели, мы как будто не можем сказать, что кто-либо из тысячи мучителей лично причинил вред. Рассуждая контрфактически, не имеет значения, нажал ли на свою кнопку какой-либо конкретный человек; независимо от этого, жертва будет страдать в той же степени. Но это абсурд; было бы нелепо, если бы кто-то из мучителей в ответ на нашу критику пожал плечами со словами: «Да бросьте, я никому не причиняю вреда».
Некоторые виды вреда являются составными. Они складываются из множества отдельных действий, каждое из которых может быть незначительным само по себе. Более реалистичный пример – загрязнение среды. Один человек не может нанести вред большому озеру, вылив в канализацию одну бутылку бытового чистящего средства. Но если мы делаем это все и постоянно, эффект суммируется. Вместе мы можем нанести ущерб озеру, даже если по отдельности никто из нас ничего существенного не изменил. Поэтому наша концепция вреда должна быть достаточно нюансированной, чтобы охватывать составной вред. Если у нас будет такая концепция, то понять микроагрессию будет не так уж сложно. Этому вопросу будет посвящена глава 3.
Хорошо, микроагрессия вредна. Но разве это не просто чувство обиды? Это не такая уж важная вещь.
Есть вред и вред. Удар током – не то же самое, что грубое слово. Так что, возможно, скептики в отношении микроагрессии теперь допустят, что в ней есть определенный вред, но будут настаивать, что это тривиальный вред. Похоже, так думают активист Грег Лукьянофф и психолог Джонатан Хайдт. В вынесенной на обложку журнала The Atlantic статье 2015 года они утверждают, что разговоры о микроагрессии – всего лишь причуда университетских городков, продукт чрезмерной родительской опеки и плод трудов академических администраторов, которые делают возможной «защитную мстительность». Они спрашивают:
Что мы делаем с нашими студентами, если поощряем их сверхчувствительность в те самые годы, когда они готовятся покинуть созданный взрослыми защитный кокон и вступить в самостоятельную жизнь? Не будут ли они лучше подготовлены к жизненному успеху, если мы научим их подходить критически к своим эмоциональным реакциям, а сомнения толковать в пользу собеседника? [44 - (Lukianoff and Haidt, 2015).]
Лукьянофф и Хайдт, по-видимому, полагают, что микроагрессия не больше, чем обыкновенная грубость. Вред, причиняемый микроагрессией, – это всего лишь временная боль обиды, которую мы все должны научиться преодолевать. Каждый в какой-то момент сталкивается с невнимательностью продавца или хамством случайного прохожего, и правильная реакция взрослого человека – проигнорировать эмоциональный укол и двигаться дальше.
Но что игнорирует этот тривиализирующий ответ, так это систематичность микроагрессии. Обыкновенное хамство случается хаотично, непредсказуемо, без какой-либо закономерности и регулярности. Но микроагрессии происходят с некоторыми людьми снова, и снова, и снова. Подумайте, например, о том, что некоторые незнакомцы настойчиво прикасаются к волосам чернокожих женщин, часто даже не спросив разрешения[45 - Этим примером я обязана Терезе Пьер. Я знала об этом явлении, но понятия не имела, насколько оно распространено. В видео по ссылке можно найти свидетельства многих чернокожих женщин о том, насколько вездесущи попытки прикосновения к их волосам: https://www.youtube.com/watch?v=qaU67Ps7TWw.]. Однажды это может случиться почти с каждым, и тогда, наверное, лучше всего просто отмахнуться от возникшего дискомфорта. Но к некоторым чернокожим женщинам любопытствующие подходят все время.
Когда неприятное переживание становится системным, характер дискомфорта меняется. Вы начинаете беспокоиться о том, что вы никогда полностью не можете просто быть среди других, общаясь как все люди, без того, чтобы какой-нибудь невежда не стал обращаться с вами как с домашним животным. Писательница Майша Джонсон говорит об этом так: «Каждый, кто спрашивает меня, можно ли потрогать мои волосы, следует за длинной чередой людей, которые демонстрируют мне, насколько я для них чужая, – включая незнакомцев, которые прикасаются, не спрашивая. Сознавать, что люди упорно считают, что имеют право на мое личное пространство, психологически очень обременительно»[46 - (Johnson, 2015).].
Аналогичная мысль применима к нашему более раннему примеру, когда к женщине-ученому обращаются как к «миссис», а не как к «профессору». Расстраиваться из-за того, что вы не удостоились особого титула, может показаться наихудшим проявлением интеллигентской изнеженности. Но, опять же, тривиальный разовый вред приобретает другой характер, когда он становится системным и особенно когда эта система говорит о всепроникающем предубеждении. Если бы отказ в академической титулатуре происходил случайным образом, то от него, конечно, следовало бы отмахнуться. Честно говоря, мне кажется странным, что ученым вообще положены особые формы обращения. Но раз уж такая практика существует, выборочное ее применение – предоставление особых привилегий одним ученым, но не другим, на основе простого сексизма – не есть нечто тривиальное. Эта закономерность говорит о более глубоком неуважении, которое не следует отбрасывать как обычную грубость.
Систематичность превращает вред микроагрессии в угнетение. Согласно влиятельной теории философа Мэрилин Фрай, угнетение ставит людей перед характерной «порочной дилеммой», когда их возможности во многом ограничиваются социальными ожиданиями. Метафорически, как говорит Фрай, быть ограниченным угнетением – все равно что оказаться запертым в птичьей клетке:
Если вы станете внимательно рассматривать только один из прутьев клетки, вы не будете видеть остальные. Если ваше представление о том, что находится перед вами, определяется этим близоруким фокусом, вы можете долго осматривать один прут сверху донизу и не понимать, почему птица не может просто улететь, обогнув этот прут, в любой момент, когда ей куда-нибудь захочется… Только когда вы отступите назад, перестанете рассматривать прутья один за другим, микроскопически, и взглянете макроскопически на всю клетку, вы сможете ее увидеть и сразу же поймете, почему птица никуда не улетает… Можно с большой тщательностью и определенным количеством доброй воли изучать элементы структуры угнетения, не видя этой структуры в целом и, следовательно, не видя и не будучи в состоянии понять, что смотришь на клетку и что в ней заключены люди, движения и мобильность которых ограничены, жизни которых придавлены и согнуты[47 - (Frye, 1983, p. 4–5).]
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: