Алая грешница в логове тьмы

RoMan Разуев

Алая грешница в логове тьмы

Глава 1

Я замираю между стенами. Дерево впивается в спину острыми занозами. Ноги дрожат, предательски мелко и часто. Сквозь расщелину вижу – высокий мужик шагает по горнице. Швыряет на пол глиняные миски.

– Что вы ищете? – Голос Гвины, моей мачехи, доносится из угла. – У меня нет детей… Я уже говорила вам.

– Заткнись!

Со всей дури пинает стол. Тот с грохотом падает на бок. В воздух взлетают крошки хлеба.

– Прошу вас, уходите.

Гвина закрывает лицо руками.

Мужик останавливается. Голову склоняет набок, будто зверь, учуявший мышь. Я сжимаю губы. Стараюсь не дышать.

– Вот глупая баба, – поворачивается он к ней.

Я прилипаю лбом к шершавой щели. Вижу, как он подходит. Рывком достаёт из-за пояса нож. Клинок ловит отсвет очага – вспыхивает короткой, рыжей молнией.

Он вонзает его ей в живот.

Выдёргивает. Снова втыкает. Звук – мокрый, приглушённый, словно рубят сырое мясо.

Гвина плюётся. Алые брызги пятнают его грязную куртку. Она хватается за кожаную ткань и медленно сползает на пол. Рядом с упавшим столом.

– Уйдите… из моего дома, – хрипит она.

– Когда ты уже сдохнешь?!

Нож взмывает. Впивается в шею. Её тело обмякает. Падает. Глаза, широкие, синие, как незабудки, смотрят в мою сторону. Прямо на меня.

– Убью!

Крик вырывается из горла сам, рвёт его. Я бью кулаком в стену. Дерево взрывается – щепки, пыль, грохот. Я выхожу в горницу, в облако древесной трухи.

Мужик поворачивается. На его лице – ухмылка.

– Вот я тебя и нашел.

Улыбка растягивается, становится шире, обнажая желтые зубы.

Я сжимаю кулак. Иду на него. Бью со всего размаха.

Он ловит мою руку на лету. Его ладонь – как капкан, железная и неумолимая. Он замахивается. Его кулак летит мне в лицо.

Миг – и я уже на полу. Щека горит огнём. Во рту солоноватый привкус крови и пыли. Я лежу рядом с Гвиной.

– А ты, значит, магией владеешь, – спокойно говорит он, потирая ладонь, что приняла мой удар. – Будь я обычным – кости бы посыпались. Но я Призванный. Такая слабая девчонка… Ты мне – что комар.

Внезапно из ниоткуда появляется белая верёвка. Холодная, живая. Она обвивает меня, сжимает рёбра. Её свет – яркий, ослепляющий – пульсирует в такт моему бешеному сердцу. А потом гаснет. И верёвка остаётся – тугая, высасывающая из меня все силы.

Я не могу пошевельнуться. Он подходит, хватает меня за одежду. Закидывает на плечо, как мешок с мукой. Ребра ноют от давления. Я вижу потолок, дверной косяк…

В последний миг, на пороге, мой взгляд падает на Гвину. На её глаза, что смотрят в пустоту.

«Отомщу».

Мысль ясная, острая, как осколок льда в груди.

Он выносит меня на улицу. Воздух пахнет дымом и чем-то сладковато-тяжёлым – запахом пролитой крови. Я вижу нашу улицу. Вижу стражников. Тела в потёртых кожаных доспехах. Они лежат, уставившись в задымленное небо.

Эти проклятые Призванные. Сколько они убили? И зачем?

Раньше они приходили – брали золото, зерно, лучших овец. Но не трогали людей. Не вот так. Что изменилось? Что теперь взбрело в их головы?

Он несёт меня к повозке. Открывает скрипящую дверцу клетки и бросает внутрь. Я падаю на жёсткие доски. Рядом – другие. Знакомые лица. Все, кто недавно достиг совершеннолетия. Никого старше и младше. Только мы.

В углу, прижавшись лицом к железной решётке, – Кёльвин. По его грязным щекам текут блестящие дорожки. Он смотрит куда-то вдаль.

– Кёльвин, – зову его.

Он вздрагивает. Поворачивает голову.

– Спаси нас, – он ползёт ко мне. – Твоя магия… она сильнейшая. Я сам видел, как ты вековой дуб одним ударом свалила…

– Не могу, – шепчу я, опуская глаза. – Эти путы… они высасывают всё. Да и что я могу против них? Они намного сильнее.

– Дрянь, – его голос срывается, становится низким, чужим. – Кричала же, что перебьёшь их всех когда-нибудь. Врала. Ничтожество. Ненавижу…

В его словах – отчаяние. Оно бьёт больнее кулака.

– Заткнись, пацанёнок, – грубый голос гремит снаружи.

Вижу как через решётку просовывается рука. Хватает Кёльвина за шиворот, притягивает к прутьям. Второй кулак бьёт – чётко, сочно – в лицо.

Хруст.

Кровь фонтаном заливает подбородок Кёльвина, капает на одежду.

– Не трогайте его! – кричу я.

– Тоже захотела получить? – Тот, что с тугими, жилистыми руками, обходит карету. Открывает дверцу. Хватает меня за волосы. Боль – острая, жгучая – разливается по коже головы.

– Хватит.

Голос сзади. Низкий, размеренный, как скребущий камень. Голос того, кто убил Гвину.

Он останавливается рядом. Я чувствую его взгляд на себе – тяжелый, оценивающий, как взгляд на ярмарочной плошади.

– Она ценный инструмент. Единственная с такой силой в этой помойнике. Майку это понравится.

Он делает паузу. Палец с грубым, длинным ногтем проводит по моей щеке. Прикосновение заставляет кожу поползти мурашками.

– И лицо… ничего. Уверен, – он хлопает своего товарища по плечу. – Майк захочет лично её… проверить. А когда наиграется – нам отдаст. Надеюсь.

Рука разжимается. Я падаю на доски повозки. Дерево шершавое, пропитанное чем-то тёмным и липким – кровью, потом, страхом. Запах бьет в нос: железо, грязь, отчаяние. Я прижимаюсь к нему лицом. Тепло уходит из щёк, сменяясь холодом гниющего дерева. Из глаз – предательски, тихо – сочатся слёзы. Горячие капли впитываются в ту самую грязь.

«Кто-нибудь. Помогите».

Кричу я мысленно.

– Уезжаем! – команда отдаётся эхом.

Повозка дёргается, колёса скрипят, вгрызаясь в землю. Мы выкатываем из ворот Шратбера. Я поднимаю голову.

Люди. Они стоят по сторонам узкой улицы и смотрят. Их лица – маски из воска, а по ним текут молчаливые, блестящие дорожки. Провожают нас взглядами. В этих взглядах – отчаяние. И стыд, что не смогли нас защитить.

Затворы ворот с грохотом сходятся. Скрип железа, лязг запоров. Звук окончательный. Как удар топора по плахе.

Они больше не откроют их.

– Кёльвин, – шепчу я, едва слышно, поворачиваясь к нему. – Ты как?

– Отстань, – грубо отвечает он. – Я тебя больше не знаю. Не хочу знать. Из-за тебя нас всех перережут, как скот.

Он поднимается на колени.

– Слышите? – Он бросает взгляд на остальных. – Это её вина. У неё есть сила! А она… не смогла нас защитить.

В воздухе повисает тишина. Потом – шевеление. Едва заметное. Те, кто минуту назад тянулись ко мне взглядом, ища надежды, теперь отодвигаются. Не резко. Медленно. Как от чумной. Их глаза не встречаются с моими. Но в опущенных веках, в сжатых губах – немой, всеобщий укор.

– Вы же понимаете… – голос мой срывается, слова путаются. – Никто не может одолеть призванных. Я рядом с ними… я букашка. Пыль.

– Не оправдывайся, – Кёльвин ухмыляется. Улыбка кривая, недобрая, залитая запёкшейся кровью из его носа. – Мы будем помнить. Каждый из нас. Всё, что с нами там случится – на твоей совести.

Он делает паузу, его взгляд скользит по мне.

– Но ты-то не пропадёшь. Красивая ведь. Будешь жить в роскоши. И платить своим телом. Шлюха!

Терпение – та тонкая нить, что ещё держалась во мне, – лопается.

– А я-то думала, мы друзья, – говорю я. – А ты оказался трусом. Псом, который кусает, когда сам загнан в угол. Слабаком, который может только обвинять других в своей слабости.

Я окидываю взглядом остальных.

– И вы… Вы уже мёртвые. Раз слушаете этого труса. Он предаст вас, лишь бы самому выжить. Вы сами подписали себе приговор.

– Тварь!

Бьёт он меня кулаком. Губа рассекается о зубы. Новый привкус меди на языке.

Но боли нет. Есть только пустота. И странная, поднимающаяся из самой глубины икота. Она вырывается наружу. Смех. Резкий, сухой, безумный.

– И это… это всё? – я выдавливаю сквозь смех, глотая кровь. – Только и можешь, что бить связанную? Жалкое ничтожество.

– Убью! – он орёт, голос срывается в визг. Его кулаки обрушиваются на меня дождём – по плечам, по груди, по лицу.

А я смеюсь. Громче. Этот смех рвёт мне горло, но я не могу остановиться. В нём – вся моя ярость, весь стыд, вся беспомощность. Он становится моим оружием.

Другие хватают Кёльвина за плечи, тянут назад. Он бьётся, рычит, тянется ко мне сквозь их хватку, как бешеный щенок на цепи.

– Если не заткнётесь, – грубый голос заглушает эту возню, – начну убивать вас по одному. Кого первого?

Кёльвин затихает. Его дыхание – частое, свистящее. Он отползает, прижимается спиной к прутьям клетки.

– Трус, – мой хрип вылетает в тишину.

Я сплёвываю. Тёмная слюна с алой нитью падает на доски. Поднимаю голову.

Сквозь решётку видно небо. Оно невероятно, дико голубое. Безмятежное. Совершенное. Даже алые отсветы на нём кажутся частью заката. Частью красоты.

Нет.

Я моргаю. Медленно. Ещё раз.

Это не небо окрасилось.

Это моя собственная кровь, густая и тёплая, залила глаза, натянув на мир багровую, пульсирующую пелену.

Глава 2

Мысль пронзает сознание, острая и ясная: «ничто не вечно».

Темные тучи смыкаются над головой. Первая капля ударяет мне в щеку, холодная, как лезвие. Скатывается по коже, прячется в волосах. И вот уже дождь обрушивается стеной. Вода хлещет по лицу, смывает с губ солоноватый привкус крови. Холод приглушает боль, обволакивает тело ледяным саваном.

Я закрываю глаза. В ушах стоит гул: дробный стук дождя по дереву, скрип колес, фырканье лошадей, хриплые крики. Каждый звук впивается в кожу занозой. Хочу, чтобы всё остановилось. Хочу назад. Но путь назад отрезан. Впереди – только боль. Я не позволю ей себя сломать. Я выживу, чтобы убить их всех.

Дождь резко обрывается. Я открываю глаза. Над головой – не небо, а сводчатый потолок пещеры.

– Где это мы? – бормочет Кёльвин.

Его вопрос, как эхо, подхватывают другие. Слышу, как пальцы цепляются за прутья нашей клетки, лязгает металл. Поворачиваю голову, превозмогая ноющую боль в плече. На стене пляшет отсвет факела. За ним – еще один. Начинаю считать. Один. Два. Три. Счет уводит мысли прочь от того, что ждет в конце этого туннеля.

Двадцать факелов – и повозка въезжает в исполинский зал, выдолбленный в сердце горы. Повсюду грязные палатки, жалкое подобие домов. Из-под пологов выползают мужики. Их взгляды, тяжелые и липкие, ползут по моей коже. Словно я кусок мяса, брошенный в волчью стаю. Животные. Не видели женщины никогда, что ли?

Повозка с грохотом останавливается. К клетке подходит мужик, ключ скрипит в скважине.

– Выходи, – рык его голоса рвет тишину.

Пытаюсь встать. Тело пронзает белая, обжигающая молния боли. Глотаю стон.

– Шлюха выходит последней, – раздается голос Кёльвина прямо над ухом.

Его ладонь, грубая и тяжелая, вжимает мой затылок в грязный пол. Он переступает через меня. Остальные идут следом, топча одежду, не глядя под ноги.

– Тебе отдельное приглашение нужно? – мужик хватает меня за лодыжку и дергает.

Я падаю на камни. Боль накатывает новой волной, вышибая воздух из легких. Упираюсь ладонью в холодный, шершавый пол, поднимаюсь на колени. Ловлю взгляд Кёльвина. Он смотрит на меня, и в уголке его рта играет ухмылка.

Сторож грубо хватает меня под руку, рывком ставит на ноги. Вокруг всё плывет перед глазами. Я стою, едва не падая, и смотрю вниз.

Раздается мерный, гулкий стук сапог по камню. Поднимаю голову.

К нам идет высокий мужчина с кожей цвета темного полированного дерева. Он обнажен до пояса, и мускулы играют под кожей при каждом шаге.

Позади него – единственное каменное строение во всей этой пещере. Дом. Значит, он здесь власть. Его приказ привел нас сюда. Его люди убили наших. Из-за него мертва Гвина. Я впиваюсь в его лицо взглядом, стараясь запомнить каждую черту. Обещаю себе, что однажды это лицо исказится гримасой, когда мой нож найдет его сердце.

Ненависть течет по жилам, горячая и черная. Пусть видит.

– Добро пожаловать в ваш новый дом, – его голос низок и спокоен. Он разводит руками, охватывая взглядом свое королевство из грязи и теней. – Я – Майк. Король этого места. И я научу вас тонкостям нашей… благородной профессии.

– Воровать и убивать, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю сомкнуть зубы.

– Именно так, – говорит он, не спеша приближаясь.

Я опускаю глаза, смотрю на его запыленные сапоги. Пальцы сжимаются в кулаки.

Он протягивает руку. Два пальца касаются моего подбородка, заставляя поднять голову. Я вынуждена смотреть ему в лицо. Его глаза – очень темные, почти черные, бездонные. В них отражается мерцание факелов. Вижу аккуратные короткие усы, короткие волосы.

– Скажи мне, кто тебя ударил? – Его глаза прищуриваются. Скулы напрягаются, будто он жует слова.

– Никто. Я сама, – выдыхаю я.

Он поднимает руку, небрежный жест. И мужики тут же срываются с места, как псы, почуявшие команду.

– Это вы? – Его голос ровный, он даже не смотрит в их сторону.

– Нет, ваше величество, – звучит хором, подобострастно и быстро.

«Ваше величество». Как будто он и вправду король, а не грязный бандит в пещере. Чванливый ублюдок. Каждое это слово – плевок в душу.

– Неужели сама? – Его взгляд смягчается. – Но зачем?

– Не хотела, чтобы ты наслаждался моей красотой, – отвечаю я сквозь сжатые зубы.

Правый глаз распухает, веко тяжелеет. Мир с этой стороны сужается в мутную щель.

– Это поправимо, – говорит он и снова взмывает рука. Жест владельца, привыкшего к немедленному повиновению. – Ко мне.

Из толпы выскальзывает парень. Худой, почти прозрачный, в одежде, висящей лохмотьями. Он нерешительно протягивает ко мне худые руки с длинными пальцами.

«Исцеление».

От его ладоней исходит теплое, зеленоватое сияние. Оно обволакивает кожу лица, щекочет, будто роем ползающих муравьев. Чувствую, как спадает отек, затягиваются ссадины. Зрение проясняется, мир снова обретает резкость.

Смотрю на целителя. Длинные черные волосы, спутанные и тусклые. Глаза цвета молодой листвы, слишком яркие на исхудавшем лице. На правой щеке – старый шрам, два пересекающихся рубца. Скулы острые, выпирают, кожа натянута. Кажется, его месяцами не кормили.

Он кланяется, почти судорожно, и быстро растворяется в толпе, направляясь к дальней палатке у стены. Дырявая ткань пропускает свет факелов.

– Ты действительно прекрасна, – Майк наклоняется. Его нос почти касается моих губ. Он вдыхает глубоко, оценивающе. Извращенец.

Я сжимаю кулак. Чувствую, как где-то глубоко внутри отзывается знакомая колючая теплота – магия, готовая прорваться наружу. Бью. Резко, со всего размаху, в живот.

Удар приходится не в мягкую плоть, а словно в дубовую колоду. Боль отдается в костяшках, в запястье, глухим эхом в плече. Рука немеет.

– А ты дерзкая, – он даже не вздрагивает, только улыбка становится шире. – Осмелилась меня ударить.

Говорит спокойно, почти ласково.

И бьет в ответ.

Его кулак впивается в мое солнечное сплетение молниеносно, не оставляя и мига на реакцию. Воздух вырывается из легких со свистом. Я складываюсь пополам и падаю на камни, не в силах вдохнуть.

– Если такое повторится – скормлю свиньям, – его сапог тяжело ложится мне на голову. – Я тебя не слышу.

Я смотрю на него снизу вверх, искоса. Слезы боли и бессилия жгут глаза.

– Поняла, – выдыхаю я, и тут же в тишине раздается хриплый смех Кёльвина.

Майк убирает ногу. Я лежу, обхватив живот, пытаясь поймать воздух.

– Я сказал что-то смешное? – спрашивает Майк, поворачиваясь.

Смотрю на Кёльвина. На его наглую усмешку.

– Нет, ваше величество. Я смеюсь над ней. Над этой шлюхой, – он тычет пальцем в мою сторону.

– Шлюхой? – Майк поднимает бровь с притворным интересом.

– Вся деревня ею пользовалась. Отдается любому, кто посмотрит, – голос Кёльвина звенит ядовитой сладостью.

– Ложь! – вскрикиваю я.

– Я не лгу, – он пожимает плечами, играя в невинность. – Мы были друзьями. Пока она не затащила меня на сеновал. Тогда я и понял, что она за тварь.

«Убью. Перережу глотку. Вырву язык. Заткну им его лживую пасть». Я смотрю на него, и в висках стучит одна лишь эта мысль.

– Но ты не отказался, на том сеновале? – переспрашивает Майк, и в его тоне звучит неприкрытое любопытство. – И как? Понравилось?

– Ничего особенного, – отвечает Кёльвин, отводя взгляд.

– Здорово! – Майк вдруг хлопает в ладоши, звук гулко разносится по пещере. – Обожаю таких, как ты. Прогнивших насквозь. Готовых продать друга за теплый угол и миску похлебки. Подлых. Практичных.

Он подходит к Кёльвину и хлопает его по плечу, будто старого приятеля.

– В знак благодарности за твою… откровенность, я дарю ее тебе. Прямо сейчас.

Он поворачивается ко мне. Я замираю.

– Привяжите её к повозке, – командует Майк, не повышая голоса.

Мужики набрасываются. Их руки, шершавые и цепкие, поднимают меня, прижимают к борту. Веревки впиваются в запястья и лодыжки. Я дергаюсь, пытаюсь высвободить руку, почувствовать тот самый колючий прилив силы внутри. Но он скользит, неуловимый, как рыба в мутной воде.

Майк приближается. Вытаскивает из-за пояса нож с широким лезвием. Он опускается на корточки у моих ног. Холодная сталь касается кожи выше колена, затем с легким шуршанием разрезает платье до самого живота. Вокруг поднимается гул: свист, похабные выкрики. Они пялятся на мое нижнее белье, на обнаженную кожу.

А я смотрю только на Кёльвина. Прямо в глаза.

Майк встает, убирает нож.

– Прошу, – говорит он Кёльвину, делая широкий, гостеприимный жест. – Продемонстрируй нам свою… силу.

– С удовольствием, ваше величество, – Кёльвин улыбается во весь рот, обнажая зубы, и делает шаг ко мне.

Глава 3

«Ну давай. Подойди ближе. Я тебе горло перегрызу».

Только об этом и думаю.

Он подходит. Его грязные пальцы касаются моего лица. Я не моргаю. Смотрю ему прямо в глаза.

– Вы все будете смотреть? – резко оборачивается он к Майку. Голос срывается, пытаясь звучать твердо.

– Да, – тот отвечает без заминки, лениво. – А что?

– Ничего, ваше величество, – бормочет Кёльвин.

Его руки хватают меня за талию. Ладони, жесткие и потные, впиваются в кожу. Ведет их вверх. Рвет платье на груди – резкий, сухой звук рвущегося полотна. Его взгляд скользит вниз, тяжелый и липкий, а за ним следуют пальцы. Касаются. На его лице расползается ухмылка, торжествующая и неловкая одновременно. Я знаю его. До сегодняшнего дня он и близко к девушке не подходил. Это видно по каждому жадному, неуверенному движению.

Он наклоняется, тяжело дыша, ткнется лицом в мою кожу.

Вот он, шанс. Сейчас.

Я резко дёргаюсь всем телом, рвусь вперёд, до его уха. Челюсти смыкаются. Кожа, хрящ, солоноватый вкус крови, наполняющий рот. Я сжимаю зубы изо всех сил.

Ор. Дикий, животный. Он дёргается, бьётся, его кулак молотит по моим бокам, но я впилась мёртвой хваткой. Он вырывается и падает на колени, хватаясь за ухо. Между пальцами сочится алая струйка, стекает по шее. А я выплёвываю тёплый окровавленный кусок мяса к его ногам. Улыбаюсь. Губы липкие от его крови.

– Понравилось? – спрашиваю я тихо, почти ласково.

– Тварь! – он вскакивает. Глаза застланы яростью и болью. Замахивается кулаком – и вдруг останавливается в сантиметре от моего лица.

Майк стоит рядом, держит его запястье в своей железной хватке.

– А я-то думал, ты говорил правду, – вздыхает Майк, разочарованно, как взрослый на шалуна. – Но ты только что доказал обратное. Даже не нюхал женщины. Зато позабавил. Завтра отправишься на первое задание. Не один, конечно. А то сбежишь. Парней развлечёшь – скучать не будут. А теперь иди. Выбирай любое свободное место.

– Можно, я его себе заберу? – голос раздается слева. Низкий, хриплый, как скрип несмазанных колёс.

Поворачиваю голову. Женщина. Если это слово для неё подходит. Два метра костей и мышц, возвышающиеся над самым рослым из мужчин. Глаза, как два тёмных омута, волосы – гнездо из колтунов и веток. На ней грязный, засаленный фартук, кое-как прикрывающий тело. В руке, размером с лопату, она сжимает огромный нож, на лезвии которого засохли коричневые пятна. Она улыбается, обнажая редкие зубы. И… испускает газы. Густая, тяжелая вонь тухлых яиц и разложения накатывает волной. Я зажмуриваюсь. Хочется прикрыть нос, но руки связаны.

– Можно, – быстро говорит Майк.

Она делает шаг вперед.

– Стой там! – резко останавливает её Майк. – Не подходи.

Он грубо толкает Кёльвина в её сторону. Тот спотыкается, лицо пепельное от ужаса.

– Может, не надо? – его голос – жалобный писк.

– Пошёл, я сказал! – Майк бьёт его сапогом в спину. Кельвин летит вперёд, падает у её огромных, грязных ног.

Она наклоняется, хватает его за руку, как тряпку, и тащит за собой. Я вижу только её оголённые, массивные ягодицы, мелькающие под фартуком, словно кошмар, ставший явью.

– Так, – Майк поворачивается к остальным похищенным. В его голосе снова появляется деловая резкость. – Показывайте магию.

Ларика выходит первой. В её ладонях возникает, журча, водяной шар.

– Стиральная машина, – говорит Майк слова, лишённые для меня смысла. Идёт дальше.

Корти щёлкает пальцами. Вспыхивает, покорно извиваясь, язычок пламени.

– Будешь камином.

Шалина. Легкий ветерок вздымает её волосы.

– Сушилка.

– Босс, – раздается голос того мужчины, что убил Гвину. Он хрипло смеется. – Они же вас не поняли. Они такого в жизни не видели. Небось, думают, что это проклятие.

– Верно мыслишь, – отвечает Майк. – Значит, так. Ты будешь стирать вещи. Ты – сушить. А ты – следить за огнём. И если он погаснет, хоть на миг… убью на месте. Принимайте обязанности.

Он хлопает в ладоши – звук сухой и резкий, как щелчок капкана.

– А с ней что делать? – мужик тычет в меня грязным пальцем.

– Рембо, ты меня уже достал, – Майк медленно поворачивает к нему голову. Взгляд тяжелый, предупреждающий.

– Ну, я подумал… – начинает Рембо, но голос его теряет уверенность. – Если она вам не нужна… Может, отдадите нам? У ребят уж давно бабы не было.

– Бабы, говоришь, не было, – в голосе Майка прорезается сталь. Злость, острая и мгновенная, вспыхивает в его глазах. – Так ступай к поварихе. Она по мужику, как видишь, тоже истосковалась. И запомни раз и навсегда, – он поднимает кулак, не для удара, а для внушения. – Эта – не «баба». Она – девушка. И красивая. Чертовски красивая.

– И что с ней делать-то? – бурчит Рембо, но уже отступает на шаг.

Майк переносит взгляд на меня. Его глаза медленно скользят по лицу, останавливаются на обрывках ткани на груди, опускаются ниже. Он облизывает губы – быстрый, почти незаметный жест голода.

– Пока что – киньте её в клетку. Пусть остынет. И дайте ей тот красный наряд. Он ей… к лицу.

Он разворачивается и уходит.

Рембо, ворча, отвязывает меня. Его пальцы, шершавые и цепкие, намеренно задерживаются на коже, скользят по ребрам. Урод.

Он толкает меня между лопаток к грубой железной решетке, врезанной прямо в скалу. Защелка с лязгом захлопывается.

Внутри – ничего. Голый каменный пол, стены, покрытые темными, маслянистыми пятнами. Не кровь – что-то хуже. Запах затхлости, отчаяния и мочи бьет в нос.

Рембо возвращается. Швыряет сверток ткани между прутьев и замирает. Стоит, тяжело дыша. Ждет. Его взгляд, липкий и тяжелый, ползает по мне.

– Тебя я убью первым, – говорю я тихо, четко выговаривая каждое слово.

– Жду с нетерпением, – он оскаливается, обнажая кривые зубы. – Надеюсь, Майк отправит тебя на задание со мной. Вот тогда-то и повеселимся.

– Урод.

Я плюю. Слюна смешивается с пылью и кровью на его щеке. Он медленно проводит по лицу тыльной стороной ладони, облизывает верхнюю губу, словно пробуя вкус моего презрения. Затем, с хриплым смешком, удаляется.

Наконец, тишина. Только капает вода где-то в темноте.

Я отворачиваюсь к холодной стене. Сбрасываю с себя лохмотья того, что когда-то было одеждой. Воздух касается кожи мурашками. Разворачиваю сверток.

Платье. Насыщенного, густого красного цвета, как вино или свежая кровь. Ткань тяжелая, грубая в швах. Надеваю. Оно ложится по фигуре, облегая бедра, чуть свободное в груди. Не наряд. Это доспехи. Симфония немого вызова, где каждая складка – это обещание.

Кожаный ремень, широкий и прочный, я затягиваю на талии. Под ним будет место для лезвия, для склянки, для всего, что может стать оружием. Кожаные нарукавники, пахнущие дублением и мужским потом, скрывают следы веревок на запястьях. В этой одежде я не запачкаюсь. В этой одежде я буду убивать их.

– Вы уже… закончили?

Голос за спиной. Оборачиваюсь и вижу целителя. Он упорно смотрит в пол, шея и уши пылают краской стыда.