banner banner banner
Всё равно мы будем
Всё равно мы будем
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Всё равно мы будем

скачать книгу бесплатно


День обещал быть хорошим. Катя улыбнулась и бодро зашагала по дороге из гостиницы. Телефон заряжен, паломников вокруг пруд пруди – что может случиться? Ей было не страшно.

Буддийский монастырь Энряку-дзи, который вчера приехали посетить подруги, был основан в 788-м году и считался обителью прославленных монахов-марафонцев школы Тэндай. Эти монахи шли к просветлению через экстремальные нагрузки: по несколько дней обходились без воды и питья и целыми днями тренировались, готовясь к главному испытанию – изнурительному тысячедневному марафону.

Разрешение на такую практику получали только избранные монахи. Марафон продолжался в течение семи лет. За это время монах должен был пробежать расстояние, примерно равное окружности земного шара. Заключительным этапом был семидневный пост без еды, воды и сна. С 1885 года марафон смогли завершить всего сорок шесть человек.

Гид, восторженная девушка с короткой стрижкой, вчера, при встрече группы, протараторила на английском всю историю монастыря, вкусно катая во рту звук «р».

– Монахов называли боевыми, так как они демонстрировали чудеса выносливости, – очень эмоционально, совсем не в японском духе, рассказывала она. – Могущество монастыря росло, монахи даже вступали в ожесточенные битвы с другими монастырями и политическими лидерами, и поэтому в конце XVI века сегун Ода Нобунага решил прекратить существование буддийских армий и взял монастырь штурмом! – Она сокрушенно покачала головой. – Уничтожил три тысячи монахов! Полностью разрушил монастырь. Храмовые постройки, которые вы видите сегодня, были возведены заново в начале XVII века.

Во время пламенной речи гид сказала то, что очень заинтересовало Катю, так как имело отношение к теме ее научной работы:

– Здесь проходили обучение и будущие основатели других ответвлений религии, например, буддизма Чистой Земли, дзэн-буддизма и школы Нитирэн.

Японка почтительно поклонилась, и вся группа паломников из разных стран поклонилась тоже.

Катя приехала в Японию в первый раз – ее научный руководитель выбил для нее паломническую поездку по древним монастырям, в рамках работы над диссертацией по истории японского языка. Одна из глав называлась «Как изменились в японском языке оригинальные китайские иероглифы и их значение под влиянием дзен-буддизма».[3 - Существующая японская система письменности восходит примерно к IV веку н. э., когда из Китая в Японию пришло иероглифическое письмо. Нет явных доказательств того, что до появления китайских иероглифов в Японии существовала своя система письменности.Традиция Дзен (Чань) известна в Японии с VII-го века. Именно тогда это течение впервые проникло в страну Восходящего солнца из Китая. Святилище Энрякудзи, принадлежащее к школе Тэндай, являлось духовным центром этого направления (Википедия).]

Сама бы Катя никогда не решилась просить за себя. А так хотелось своими глазами посмотреть на древние храмы, почувствовать атмосферу мест, где живут многовековые традиции, послушать, как монахи произносят те слова, которые появились в языке благодаря дзен.

Она мечтала поучиться медитации или разгадать какой-нибудь коан – нерешаемую логикой задачу, которая расширяет сознание. Гид вчера приводила примеры: «Как выглядело твое лицо до рождения?» или «Что заставляет тебя отвечать, когда тебя спрашивают?» Катя не знала даже, как подступиться к решению коана. Ну что заставляет отвечать? Да мало ли что… хотя бы просто приличия или вежливость. Но она понимала, что не такого ответа ждут от учеников мастера дзен.

Все эти традиции выглядели такими мудреными и вызывали у нее священный трепет. А у Риммы – нет.

– Все просто. Жизнь вообще проста, – объяснила она Кате после лекции о странных дзенских загадках. – Что заставляет тебя отвечать? Да ничего! – Она победно хмыкнула. – Какое было у тебя лицо до рождения? Да вот такое! – Она сложила руки лодочкой перед грудью и закрыла глаза. Постояла немного молча. Потом открыла глаза и подмигнула Кате: – Ты-дыщ! Какие там еще загадки были?

– Как звучит хлопок одной ладони? – Катя обожала Римму. Ей казалось, что та явилась с другой планеты, с планеты, где живут иные существа, не нагруженные человеческими грехами, виной, сомнениями и бесконечной рефлексией. Свободные.

– Ой, да это вообще ерунда, – сказала Римма, и Катя внезапно захохотала.– Смотри и запоминай! – Римма царственно выпрямилась, подула снизу на челку, левую руку картинно уперла в бок, а правую подняла вверх. – Как звучит хлопок одной ладони? – переспросила она. – Да вот так! – и она с силой хлопнула себя по бедру. – Хорошо звучит, а?

Когда Катя рассказала подруге про Японию, Римма напросилась в попутчицы. Она сама оплачивала поездку. Сколько это все стоило, Катя даже представить не могла. Но у Риммы была собственная клиника неврозов в центре Владивостока.

Они путешествовали уже пять дней и начали паломничество с посещения горы Койя, на которой находится храмовый комплекс из ста семнадцати святилищ. Первую же ночь они, как настоящие паломники, провели в одном из храмов – шукубо.

Вот это опыт!

За последующие дни они научились спать на полу на специальных матрацах – футонах. Научились есть экзотическую пищу: мисо-суп, тофу в разных видах – соленый, сладкий, под соусом. Молодые послушники деликатно стучали в дверь светлой комнаты, в центре которой стоял маленький столик, молниеносно накрывали обед и так же молниеносно исчезали.

Кате нравилось в Японии все – и аскетизм, и простота, и изысканность этой простоты.

Она наслаждалась. Первый раз она выехала куда-то без семьи и пару дней чувствовала себя ужасно виноватой, особенно за то, что ей было так хорошо и свободно без мужа, без двух дочерей. Она же их так любит! Откуда тогда это ощущение безграничного парения в небесах и сладости жизни? Ведь так не должно быть, нехорошо это. Эгоизм.

Катя осторожно поделилась своими переживаниями с подругой.

– Да забей, – махнула рукой Римма, разглядывая в местном ларьке дорогущие сувениры. – О, смотри, какая морда! – Она примерила маску демона Ханьи[4 - Маска, которая используется в японском театре но, представляющая собой страшный оскал ревнивой женщины, демона или змеи, при прямом её положении. Однако если маску немного наклонить, то из-за скошенных бровей создается видимость безутешно рыдающего лица (Википедия).Самая популярная легенда, связанная с маской, гласит: одна девушка страстно и самозабвенно полюбила странствующего монаха. Любовь оказалась безответной. От гнева, обиды и разочарования девушка превратилась в демона с телом змеи. Она нашла монаха и покарала его, спалив огненным дыханием. Но месть не принесла ей облегчения. И с тех пор демон странствует по земле, не находя покоя.], покрутилась перед зеркалом. – Возьму. Повешу в кабинете. – И продолжала:– Да поживи ты для себя, наконец. Тридцать три уже, а ты все жить боишься. Смотри, какая свобода, красота! Сама же мечтала. Наслаждайся! И не порть нам отдых, зануда ученая!

Катя послушно кивала и думала: «Тебе хорошо говорить, у тебя же нет детей». Но фраза про страх жить зерном упала в душу и начала прорастать удивительным образом, непонятным Кате.

На пятый день новые впечатления улеглись в душе и Катины путевые записки стали перемешиваться с мыслями о диссертации. Настоящее, такое мощное, яркое, вытеснило из памяти семью и заполнило Катю всю. И как-то незаметно для себя она перестала бояться – Япония приняла ее с любовью, все здесь казалось очень знакомым, даже родным.

Поэтому сегодня утром Катя отважилась пойти погулять вокруг монастыря одна.

Гора Хиэй, на которой находился монастырь Энряку-дзи, приветливо зеленела. Тонкие стволы сакуры изящно изгибались, словно танцуя. Огромные камни с круглыми, будто обтесанными, краями, были покрыты мхом и низким, по колено, кустарником. Камни создавали холмики на пути, а между ними росли розовые цветы, щедро разбросанные по всей горе. Сочетание зеленого и розового привело Катю в восторг.

Она сошла с туристической тропы, присела на камушек и огляделась. Лес казался абсолютно безопасным, хотя гид вчера сказала, что тут водятся и черные медведи, и тануки (енотовидные собаки). Глаза скользили от одного розового пятна к другому, выхватывая островки посреди мощного ярко-зеленого океана. Катя достала из рюкзака телефон. Десять ноль-ноль. «Ай да Катя, ай да молодец!» – похвалила она сама себя. Всего-навсего десять, а она уже полгоры облазила.

Она поднялась, но на тропу возвращаться почему-то не захотелось. Где-то неподалеку был слышен грохот фуникулера и гул прибывающих паломников. Ей хотелось побыть одной. И она зашагала прочь от этого шума, перескакивая с камня на камень.

Через некоторое время исчез шум человеческой суеты. Разлилась тишина, и Кате показалось, будто бы лес изменился. Пахнуло волшебством. Древние деревья ласково кивали, сбрасывая ей под ноги свои разноцветные сокровища, цветы, – единственное, чем они владели и готовы были делиться. Катя подняла розовый лепесток и двинулась вдоль широкой скалы. Тропа была сухая и удобная – утоптанная ногами туристов и монахов-марафонцев.

«Наверное, многие бродили здесь вот так, как я», – подумалось Кате. Почему-то стало грустно, как будто гигантская человеческая сороконожка, прошедшая здесь до нее, оставила свои отпечатки и съела всю первозданность дороги. И Кате теперь оставалось только идти по чьим-то следам, за кем-то, кто прошел тут раньше и незримо указывал – ступай сюда, тут выемка, видишь, а туда не ходи, там скользко, а вот здесь можно придержаться за ветку.

И она послушно следовала неслышным советам, как всегда в таких случаях вспоминая папу. «Зачем самой набивать шишки? Будь умнее. Используй опыт других людей!» – говорил он. И она слушалась. И никогда не решалась сделать что-то сама, наперекор. Глупой казаться не хотелось. Ошибок Катя старалась избегать. И к тридцати трем годам движения ее стали скованными, мысли – узкими, сухими и практичными. Повседневные заботы и постоянные кризисы в стране, когда нужно было просто выживать, сожрали ее мечты о танцах, о коанах, о медитациях, о легком дыхании жизни.

То ли дело Римма. Ее в семье боготворили, и из родителей своих она веревки вила. Из этих веревок можно было бы канаты для парусов сотворить – прочные, надежные.

Обожаемый ребенок, купающийся в любви, – что может быть прекрасней? – размышляла Катя, пробираясь сквозь заросли кустарника.

Вот и выросла она такой …сочной, что ли…и всегда-то она была в центре внимания, не боялась показаться дурой, и даже глупым шуткам ее все смеялись. А ведь Римма не была красавицей, которым прощают все, даже глупость. Наполовину кореянка, низкорослая и полненькая, она постоянно улыбалась. Лицо ее, плоское и круглое, походило на румяный толстощекий блин. Еще в детском саду, когда им было по три года, Катя попала под очарование брызжущей восторгом энергии, блестящих черных глаз, в которых плясали и черти и ангелы. Попала, и осталась в плену. Вместе с Риммой в ее жизнь вошла целая радостная вселенная.

В тот момент, когда Римма заливалась смехом, казалось, что даже в самый хмурый день солнце с изумлением пробивается сквозь тучи, чтобы хоть одним лучиком узнать, что тут творится, из-за чего сыр-бор и кто наделал столько шума. В этом году на свой тридцать третий день рождения Римма покрасила волосы в красный цвет. Катя смотрела на преображение подруги со смешанным чувством ужаса и восторга. Сама она никогда не решилась бы на такое – ее неизменной прической было классическое каре, строгое, как и подобает преподавателю университета и кандидату филологических наук.

А может, она просто завидует подруге? Катя споткнулась и больно ударилась пальцем о камень. Вот не завидуй, нехорошо это – одернула она сама себя и резко остановилась. Огляделась. Вокруг замер зачарованный лес. Увлекшись мыслями и воспоминаниями, она не заметила, как забрела куда-то далеко.

Ее вдруг охватила паника. Где я? Как выбраться? Она схватила рюкзак. Трясущимися руками вынула телефон. Связи не было. Сердце ухнуло, как камень, летящий с большой высоты – стремительно, бесповоротно, навсегда оторвавшись от своей привычной домашней вершины.

«Не паниковать, не паниковать! – прозвучал в голове спокойный и уверенный голос Риммы. – Дыши глубоко».

Катя вздохнула. Посмотрела на небо, потом на деревья вокруг. Как определить стороны света? Эх ты, филолог! Сейчас это слово прозвучало совсем уничижительно. Ну определишь, а дальше?

«Вот сошла с протоптанной тропки, и что теперь? Пропадать будешь? – в голове включился папа. – А вот заблудишься тут и помрешь? Ты же даже не знаешь, какие растения можно есть. Или тебя саму съест медведь».

Катя отмахнулась от голосов. Ни папы, ни Риммы сейчас со мной нет. Есть только я.

Невдалеке резко хрустнула ветка, и Катя вскочила. Прислушалась. Ничего. Или…

Это черный медведь?! Он сожрет бОльшую часть меня, а клочки подберет енотовидная собака. Как там ее? Что-то типа бубуки. Мумухи. Та…та…та…короче, бабайка страшная, из детства. Придет и укусит за бочок.

Катя дико захохотала. Все, приехали. Привет, истерика.

Из глаз брызнули слезы. Отсмеявшись и проплакавшись, она затихла.

В тишине ей почудился еле слышный чарующий звук. Что это? Скрипка? Нет. Звук был не тонкий, не щемящий, а какой-то глубокий. В нежности скрипка и флейта похожи, но в скрипке Катя всегда чувствовала какой-то невыносимый надрыв, будто играли на ее собственном сердце, касаясь его так, словно еще чуть-чуть – и полоснут по самой плоти, и тогда… заплачет оно кровавыми слезами.

Флейта?

Кто-то ходит по горе и играет на флейте? А что, чудаков тут полно. Надеюсь, не медведь. Откуда идет звук? Надо выяснить.

Она сделала шаг влево. Прислушалась. Тонкий тихий звук манил ее. Давал надежду. Еще шаг влево. Звук стал слышнее. Значит, она двигается в верном направлении. Через несколько шагов Катя поняла, что идти нужно вдоль широкой скалы, обросшей кустарником и кривенькими деревьями. Ветками они торчали из серых стен, а корнями уходили куда-то внутрь этих самых стен, будто бы ища и находя в глубине камня плодородную землю, дарующую деревьям силу и веру в себя.

Звук усилился, но никого не было видно. Тут точно никто не ходил лет сто. Тропа совсем исчезла. Катя вдруг поняла, что звук идет изнутри горы. А может, там есть какой-то проход? Она осмотрела скалу. Та казалась неприступной, но что-то подсказывало Кате, что над ней просто смеются. Она не видит того, что должна увидеть. Не видит, не видит…

А куда смотреть?

И тогда она сделала нечто совсем нелогичное, чего не решилась бы сделать в присутствии кого-то. Но здесь было тихо и безлюдно, и ей захотелось попробовать. Она закрыла глаза и наощупь поползла вдоль скалы, на звук, который в этот миг проявился отчетливей, яснее, словно невидимый музыкант решил ее подбодрить: давай-давай.

Упс! Рука вдруг соскользнула – каменная стена резко оборвалась. Катя открыла глаза.

В горе оказалась щель. Неприметная, узкая, словно вход в кроличью нору. Еще один шаг влево – и скала шла дальше, как ни в чем не бывало. Это лаз, в который может пролезть только небольшое животное. Или ребенок. Или такая худенькая женщина, как Катя.

Что делать? Лезть или не лезть? А вдруг провалюсь? Сломаю ногу и не смогу выбраться и умру в этой горе, потому что меня точно не найдут.

Она в нерешительности переминалась с ноги на ногу. Ломать ни одну из них как-то не хотелось.

Звук флейты, словно отражая ее сомнения, прервался, как поперхнулся, а потом с новой силой начал партию – торжественно и глубоко. Теперь он был не тонкий, а густой, мощный.

Катя порылась в рюкзаке. Благослови, Господи, Римму! – Она натянула ремешок фонарика на лоб. Огонек зажегся, и дело пошло.

Она присела на корточки и поползла в темноту. Сначала ползла «гусиным шагом», чтобы не запачкаться, но быстро устала. Пришлось опуститься на колени и двигаться дальше, помогая себе руками, а в какой-то момент даже лечь на живот, чтобы проползти под нависающим сводом. Прощай спортивный костюм, фланелевый, красивого темно-синего цвета…

Катя продвигалась медленно. Маленький фонарик отвоевывал у темноты лишь небольшое пространство в пару шагов. Камни больно впивались в колени и ладони. Не повернуть ли обратно? Сомнения усложняли ей путь, а флейта подбадривала.

Наконец узкий лаз кончился, и Катя смогла встать в полный рост. Впереди светлело.

Она с облегчением выдохнула и сделала несколько робких шагов.

– Hello? Is anybody here? – голос ее, дрожащий от волнения, показался жалким. Блею, как овца, осудила она себя. Прокашлялась и сказала погромче: – Конницива! (Здравствуйте)

Ей показалось, что флейта смеется в ответ. Свет впереди стал ярче. Еще несколько шагов. Еще. И еще. Она смогла различить стены узкого лаза. Слава богу, он был один, никаких ответвлений не видно, иначе пиши пропало. Тут она и останется со своей способностью ориентироваться. Клубок Ариадны-то ей никто не дал. В голове вспышкой пронесся вчерашний диалог с Риммой:

– Возьми эту красную ленточку, тут всем выдают.

– Зачем? Мне не надо.

А вот сейчас бы пригодилось.

Чем дальше Катя шла по коридору, тем светлее становилось вокруг. Когда он кончился, она вступила в огромный освещенный зал.

Света было так много и обрушился он так неожиданно, что Катя зажмурилась.

А когда открыла глаза, увидела такую картину.

У костра, выложенного темными булыжниками, на плетеной циновке сидел старенький японец в сером кимоно. Над костром висел тецубин – чугунный чайник для чайных церемоний.

Длинные усы и жидкая седая бороденка делали старичка похожим на сома, как его рисуют в детских книжках. Глаза, узкие, остро-пронзительные, глянули на Катю, и она вздрогнула. Что было в этом взгляде, она и сама не поняла.

– Конницива, – пробормотала она снова, сложила руки у груди и поклонилась. – Миницимайотта (Я потеряла путь).

Японец у костра странно хрюкнул. Теперь его взгляд показался Кате насмешливым.

– Соредокорока, анатавасоре о мицкемаста (Напротив, ты нашла его), – раздался глубокий голос справа.

Глава 3

Когда вы не осознаете происходящее внутри вас, снаружи это кажется судьбой.

(Карл Густав Юнг)

Катя резко повернулась. Она не успела даже разглядеть говорившего, потому что нежданные слезы хлынули из глаз, а сердце вдруг отчаянно закричало: «Папа!»

Узнавание пробило Катю насквозь, как пулеметная очередь, которая не оставляет ничего старого и привычного. Она пошатнулась. И уставилась на подошедшего старика.

Внешне он ни капельки не походил на ее отца. Профессор лингвистики Павел Александрович Давыдов, потомок декабриста, статный, плотного телосложения, с роскошной седой гривой, даже в свои семьдесят притягивал восхищенные женские взгляды. Про таких говорят: импозантный мужчина.

А старичок был как опавший цветок сакуры, подобранный Катей, – такой же сухой и сморщенный, но светящийся былой красотой. Глаза у него какие-то странные – темные и неподвижные. Неужели слепой? Он приближался к ней медленно, опираясь на узловатую палку.

Катя смахнула слезы. Растерянность уступила место удивлению. Она пригляделась к старичку. Обычное серое кимоно. Худое лицо, словно выточенное из желтой яшмы и отполированное годами, почти без морщин.

Сколько ему лет?

Катя даже предположить не могла. Весь его облик дышал безвременьем. И Кате показалось, что через его черные немигающие глаза на нее взирает сама вечность.

Почему папа? Почему она плачет?

– Кто вы? – прошептала она, но старик покачал головой и сделал приглашающий жест вправо. Она повернулась. В углу пещеры стоял чайный домик, тясицу. Почти настоящий, только без крыши. Воображаемые стены были обозначены четырьмя бамбуковыми стволами высотой в человеческий рост. Наверху они были соединены в квадрат горизонтальными перекладинами, связанными простой веревкой.

Внутри, в углу, на татами кто-то сидел.

Слепой старик с посохом, которого она про себя уже назвала Сенсей, неспешно двинулся к чайному домику. Катя засеменила следом. Второй старичок, Сом, остался колдовать у костра. Дорожка к домику была выложена большими плоскими камнями, чуть влажными, как будто их кто-то полил из лейки, поэтому пыль не поднималась. Краем глаза Катя заметила, что в глубине пещеры серебряной каплей светится подземное озеро. Вот где вода, подумала она. По всему периметру пещеры виднелись круглые светильники, длинными ножками воткнутые в землю. У родителей на даче стоят похожие. Папа ими очень гордится. Прогрессивно. Ведь они на солнечных батареях! А откуда солнце здесь? Или они их каждый день на улицу выносят заряжать?

Старичок впереди негромко кашлянул, и Катя устыдилась своих мыслей. Действительно, что это она, глазеет вокруг, как турист? Сейчас важнее другое. Она сосредоточилась на серой спине ведущего и попыталась идти с ним след в след.

Они шли молча и торжественно. Катя знала, что дорога к тясицу это важная часть древнего японского ритуала. Путь символизировал удаление от повседневных забот, суеты и тревог.

Ее провожатый остановился перед большой циновкой у входа в чайный домик. Наклонился, снял варадзи, плетеные сандалии с завязками, и перешагнул через воображаемый порог.

Катя тоже сняла кроссовки. Неужели ей доведется поучаствовать в легендарной чайной церемонии садо? Похоже, что так.

Вопросы толпились в ее голове, толкались, пихались, как пассажиры в троллейбусе, и каждый хотел быть задан, но водитель, ответственный и строгий, не позволял им проявиться, и через какое-то время они дружно выдохнули, прижались друг к другу и затихли. До поры до времени.

Вступив в домик, Катя разглядела того, кто сидел в углу. Он выглядел намного моложе тех двоих, если можно сравнивать, конечно, ибо все трое казались Кате древнее горы Хиэй.

Он играл на длинной бамбуковой флейте. Эти звуки и привели Катю сюда. Маленький и кругленький, третий старичок напоминал Хотея – бога изобилия и радости.

Она молча поклонилась.

Так как других гостей не было, она поняла, что это будет особая церемония, риндзитяною, посвященная только ей. Ее проводят, готовясь к важнейшим событиям.

А с чего такая честь? Это что, все только для меня? Как будто меня здесь ждали.