banner banner banner
Александр II. Жизнь и смерть
Александр II. Жизнь и смерть
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Александр II. Жизнь и смерть

скачать книгу бесплатно

В сапожники что ль захотела?

– написала вчерашняя знакомая страдальцев – графиня Ростопчина.

После подавления мятежа Николай хорошо усвоил главный урок управления Россией. Урок, который он будет пытаться передать сыну.

«В Европе Государь должен обладать искусством быть то лисою, то львом. – Так учил политиков генерал Бонапарт. – В России – только львом».

Разгром декабристов стал концом политической роли гвардии.

С походами гвардии на дворец было покончено. Теперь покорная гвардия усердно занималась учениями. Николай сделал гвардию похожей на балет.

И, как это ни смешно, балет – похожим на гвардию.

Когда ставили балет «Восстание в серале», кордебалет должен был изображать янычар. Николай повелел научить балерин обращению с саблей. В балет были посланы унтер-офицеры. Балерины восприняли это как шутку. Но Николай не терпел невыполнения приказов даже балеринами. Царь был серьезен. Была холодная зима. Царь повелел сообщить, что нерадивых будут выгонять на мороз – заниматься на холоде – в балетных туфлях. Нерадивых больше не было. Даже среди балерин.

Его приказ. Теперь муха не могла пролететь без его на то повеления.

В Летнем саду, на середине лужайки стоял караульный – гвардеец с ружьем. И Николай однажды поинтересовался: «Зачем он тут стоит и что он тут охраняет?». Никто не мог ответить. Наконец нашелся старик – генерал-адъютант свиты. Он и вспомнил рассказ своего отца.

Однажды Великая Екатерина прогуливалась по Летнему саду и увидела первый подснежник, пробившийся из-под снега. Она попросила, чтоб цветок охраняли, пока она продолжит прогулку. И так как императрица приказа не отменила, на этом месте полстолетия ставили часового.

Николаю рассказ очень понравился. И он пересказал эту историю тогдашнему послу в России Бисмарку. Добавив, что в дни Великого наводнения в Петербурге часовые, которых не сняли с постов, безропотно тонули в наступавшей стихии.

Приказ русского самодержца – приказ навсегда. И это должны были теперь понимать не только простые солдаты, но и вся страна.

И Бисмарку эта история тоже очень понравилась.

Таков был человек, под властью которого России предстояло прожить тридцать лет.

И тридцать лет суждено было Александру быть наследником престола.

Глава третья

Империя отца

Создание тайной полиции

Новый император, к которому опрометчиво относились с таким пренебрежением, становится одним из самых грозных царей в русской истории. Покончив с ролью гвардии, Николай сделал печальный вывод. Все правители, которые были до него, не знали, что творится в собственной столице.

Заговор и убийство его деда Петра III, заговор и убийство отца – Павла I…

В них участвовало множество людей, но несчастные самодержцы узнавали о беде только в свой последний час. Несколько лет существовал заговор декабристов. Но восстание так и не предотвратили, и оно могло оказаться губительным для династии. Прежняя тайная полиция в России, говоря словами Николая, «доказала свое ничтожество».

И Николай решает создать новую эффективнейшую тайную полицию. И все будущие русские спецслужбы выйдут «из-под николаевской шинели».

Царь задумывает учреждение, которое должно было уметь не только обнаруживать созревший заговор, но и сигнализировать о его зарождении, которое должно было не только узнавать о настроениях в обществе, но уметь дирижировать ими. Учреждение, способное убивать крамолу в зародыше. Карать не только за поступки, но за мысли.

Так в недрах Императорской канцелярии создается Третье отделение.

Граф Александр Христофорович Бенкендорф был тот самый гвардейский генерал, написавший императору Александру I донос на декабристов, с некоторыми из которых граф приятельствовал. Этот донос был обнаружен в бумагах покойного царя – донос, оставленный им без внимания. Его прочел новый император. И Николай оценил труд графа. Бенкендорф приглашен был участвовать в создании Третьего отделения. И вскоре граф – новый любимец нового государя – назначается главой («главноуправляющим») Третьего отделения.

Главноуправляющий граф Бенкендорф докладывал и подчинялся только государю. Более того – все министерства контролируются Третьем отделением.

Петербург не сразу понял всеобъемлющие задачи очень серьезного учреждения.

Было только известно, что, объясняя задачи таинственного Третьего отделения, государь протянул Бенкендорфу платок и сказал: «Осушай этим платком слезы несправедливо обиженных».

Общество аплодировало.

Но уже вскоре столица поняла: прежде чем осушать слезы на глазах невинных, граф Бенкендорф решил вызвать обильные слезы на глазах виновных. И не только виновных, но и тех, кто мог быть виноватым.

Штат самого Третьего отделения был обманчиво мал – несколько десятков человек. Но ему было придано целое войско. Французским словом «жандарм» стали именоваться грозные силы русской тайной полиции… При Третьем отделении был создан Отдельный корпус жандармов. И главноуправляющий Третьего отделения стал шефом этих войск политической полиции.

Но и это было лишь вершиной мощного айсберга. Главная сила Третьего отделения оставалась невидимой. Это были тайные агенты. Они буквально опутывают страну – гвардию, армию, министерства. В блестящих петербургских салонах, в театре, на маскараде и даже в великосветских борделях – незримые уши Третьего отделения. Его агенты – повсюду.

Осведомителями становится высшая знать. Одни – ради карьеры, другие – попав в трудное положение: мужчины, проигравшиеся в карты, дамы, увлекшиеся опасным адюльтером.

«Добрые голубые глаза» – описывал Бенкендорфа современник.

Добрые голубые глаза начальника тайной полиции теперь следили за всем. Случилось невиданное: государь разрешил Бенкендорфу сделать замечание любимому брату царя, великому князю Михаилу Павловичу, за его опасные каламбуры. И обожавший острить великий князь пребывал в бессильной ярости.

Служба в тайной полиции считалась в России весьма предосудительной. Но Николай заставил служить в Третьем отделении лучшие фамилии. И чтобы голубой мундир жандармов стал почетным в обществе, он часто сажал графа Бенкендорфа в свою коляску во время прогулок по городу. С каждым годом Николай «с немецкой выдержкой и аккуратностью затягивал петлю Третьего отделения на шее России», – писал Герцен. Вся литература была отдана под крыло тайной полиции. Царь знал: с острых слов начинались мятежи в Европе.

Николай запретил литераторам не только ругать правительство, но даже хвалить его. Как он сам говорил: «Я раз и навсегда отучил их вмешиваться в мою работу».

Был принят беспощадный цензурный устав. Все, что имело тень «двоякого смысла» или могло ослабить чувство «преданности и добровольного повиновения» высшей власти и законам, безжалостно изгонялось из печати. Места, зачеркнутые цензурой, запрещено было заменять точками, чтобы читатель «не впал в соблазн размышлять о возможном содержании запрещенного места».

В сознание русских литераторов навсегда вводилась ответственность за печатное слово. Причем эта ответственность была не перед Богом, не пред совестью, но перед императором и государством. Право автора на личное мнение, отличное от государева, объявлялось «дикостью и преступлением».

И постепенно русские литераторы перестали представлять себе литературу без цензуры. Великий страдалец от цензуры, свободолюбец Пушкин искренне писал:

…Не хочу прельщенный мыслью ложной
Цензуру поносить хулой неосторожной.
Что можно Лондону, то рано для Москвы.

Последняя строчка стала почти пословицей… Цензорами работали знаменитые литераторы – великий поэт Тютчев, писатели Аксаков, Сенковский и другие.

Бенкендорф, не отличавшийся любовью к словесности, должен был теперь много читать. Печальное, помятое, усталое лицо пожилого прибалтийского немца склонялось над ненавистными ему рукописями. Сочинения литераторов читал и сам царь.

Царь и глава Третьего отделения становятся верховными цензорами.

Друг государя

О Третьем отделении начинают ходить страшноватые легенды. Утверждали, что в здании на Фонтанке, где оно размещалось, заботливо сохранялась «комната Шешковского» – с удивительным устройством пола.

Шешковский во времена Екатерины Великой был негласным главой тайной полиции. Императрица, переписывавшаяся с Вольтером, отменила пытки, но кнут существовал. И Шешковский нашел ему самое поучительное применение.

Уличенного в вольномыслии дворянина вызывали к сему господину. Шешковский встречал его с превеликим дружелюбием. Сажал в кресло, немного журил за содеянное. Вызванный уже считал, что все счастливо обошлось… Как вдруг Шешковский отворачивался к иконам, висевшим во множестве в его кабинете, и начинал усердно, в голос молиться. И тотчас пол под проштрафимся господином стремительно опускался. И филейная часть несчастного поступала в полную власть людей с розгами, находившими под полом… Проворные руки спускали штаны, и дворянина, как жалкого раба, пребольно, долго пороли – до крови на заднице. Несчастный кричал от боли, проклинал Шешковского, но палач продолжал преспокойно молиться. После чего те же руки надевали на несчастного штаны, заботливо оправляли платье, и стул с высеченным поднимался. И Шешковский, как ни в чем не бывало, оборачивался и ласково продолжал беседу…

Причем этим дело не кончалось. Вскоре о случае (Шешковский продолжал заботиться!) узнавали в полку. Выпоротый и, значит, по кодексу дворянской чести, обесчещенный дворянин вынужден был уходить в отставку.

Бенкендорф немного играл в знаменитого Шешковского, когда, глядя своими добрыми глазами, ласково… и беспощадно допрашивал провинившегося.

Как повелось в России, не смея осуждать царя, осуждали холопа. Все были уверены, что беспримерное могущество тайной полиции создал сам Бенкендорф.

И периодически в обществе возникал счастливый слух, что «палач мысли» Бенкендорф, наконец-то, попал в немилость, и Государь его убирает.

Так, после гибели на дуэли нашего великого поэта в обществе упорно говорили, что государь весьма гневается. И оттого, что Бенкендорф не сумел предотвратить дуэль, погубившую гения русской литературы, отставка его решена.

Самое смешное – слуху, видно, поверил и сам всеведающий глава Третьего отделения. И, как положено чиновнику в России во время государевой немилости, Бенкендорф тотчас «тяжело заболел». Общество злорадствовало.

И тогда… сам государь навестил «тяжело больного»! Тотчас в доме Бенкендорфа началось столпотворение. Все те, кто еще вчера радостно кляли графа, бросились засвидетельствовать свое участие. Сотни визитных карточек были оставлены в приемной.

На самом деле это был один из тестов государя – еще одна проверка общества на покорность. Бенкендорф, как и остальные министры, был всего лишь куклой в руках Николая I.

Но когда Бенкендорф умер, государь повелел сделать его бюст. И поставил в своем кабинете. Чтобы не забывали, как ценит государь свою полицию.

Николай относился к России, как учитель к вечно жаждущим нашкодить детям. Он был очень строг и заботился, чтобы дети не очень… взрослели. Так ими удобнее было управлять. Как говорил его министр просвещения Уваров: «Если я сумею продлить детство России еще на полстолетия, то буду считать миссию выполненной».

И император с удовлетворением мог подвести итог: «В России все молчит, ибо – благоденствует».

«Сначала мы судорожно рвались на свет. Но когда увидели, что с нами не шутят; что от нас требуют безмолвия и бездействия; что талант и ум осуждены в нас цепенеть и гноиться на дне души, …что всякая светлая мысль является преступлением против общественного порядка, когда, одним словом, нам объявили, что люди образованные считаются в нашем обществе париями; что… солдатская дисциплина признается единственным началом, – тогда все юное поколение вдруг нравственно оскудело».

Так писал в своем знаменитом дневнике А. Никитенко. Умнейший критик, которому пришлось работать цензором. Никитенко не раз отправляли на гауптвахту за попытку, как он писал, «оказывать тайные услуги литературе». То бишь за недостаточную бдительность.

Его дневник – красноречивый рассказ о том, как время Николая I убивало в человеке талант и энергию, заставляло понять, что «единственная мудрость у нас – это молчание и терпение».

Предтеча большевиков

Идею величия власти олицетворял сам облик императора. «Николай был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо… Черты… выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное – глаза…» (Герцен).

Царственный взгляд Николая I, который до смерти не могли забыть его придворные. Беспощадный взгляд самодержца, которому тщетно пытался подражать наш герой – его сын. И император постоянно пробовал этот взгляд, «имевший свойство гремучей змеи – останавливать кровь в жилах…».

Не наделенный глубоким умом и образованием, отец Александра был наделен чудовищной волей и работоспособностью. В своем кабинете на первом этаже Зимнего дворца он работал до позднего вечера. Спал он здесь же, по-спартански – на железной солдатской кровати, укрытый солдатской шинелью. И, засыпая в кабинете на своей походной постели, он видел мраморный лик верного пса Бенкендорфа.

Николай занимался решительно всем. Но прежде всего он занимался идеологией.

Кроме создания тайной полиции, Николай сделал еще один великий вклад в создание тоталитарного государства. При нем была создана идеологическая формула, которая переживет империю: «Самодержавие, Православие и Народность – вот три кита, на которых должна стоять Россия». Формула была придумана все тем же министром просвещения Уваровым.

И его сыну Александру не раз напомнят об этой бессмертной формуле.

«Народность». Это казалось смешным в империи, где все высшее общество говорило по-французски и самую влиятельную часть двора составляли исключительно немецкие фамилии, где в самих царях было больше 90 процентов немецкой крови.

На самом деле – это было великое изобретение. Рабскому, покорному обществу была дана необходимая игрушка – великая гордость. Страна крестьян-рабов, которых можно было продать, купить, проиграть в карты, была объявлена светочем цивилизации. В многочисленных сочинениях писалось о неминуемом крахе гнилой, устаревшей Европы, в которую только Россия сможет и должна влить свежую кровь. Причем рассуждения рождались совершенно комические – Надеждин, редактор либерального журнала «Телескоп», славил, к примеру, «могущество нашего русского кулака», несравнимого с хилым кулаком европейца. И кулак действительно был могуч – миллионы крепостных ежедневно убеждались в величии отечественного мордобития.

И конечно, славили любимое детище царей – русскую армию – опять же самую великую в мире армию, состоявшую из бесправных крепостных рекрутов, где процветали все те же мордобитие, жесточайшие телесные наказания.

И царь, и полунемецкий двор, говоривший по-французски, высоко поднимают это знамя русского национализма – знамя самодержавия.

Самодержавие объявлено главной причиной несравненного величия России. Русский народ – народ великих царей, русский царь – наследник царей библейских. «Только самодержавие соответствует духу русского народа», – объявил Николай.


Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
(всего 20 форматов)