Атомная бомба

Радик Яхин

Атомная бомба

Сначала пришел свет. Не ослепительная вспышка, а скорее заползание дня туда, где его быть не должно. Джонатан Вейс открыл глаза, прижавшись к резиновым окулярам перископа, и увидел, как ночь на дне пустыни Хорнада-дель-Муэрто растворилась за одну сотую секунды. Он не видел солнца – он видел идею солнца, рожденную в бездне человеческого гения и отчаяния. Его сетчатка запеклась, но он не мог оторваться. За светом пришла тишина. Глубокая, всепоглощающая, длившаяся ровно столько, сколько требовалось ударной волне, чтобы преодолеть десять миль. И тогда до него донесся гром. Не раскат, а сухой, жестокий удар по барабанным перепонкам, по ребрам, по земле под ногами. Башня из стальных ферм, где минуту назад висел их «Гаджет», исчезла. На ее месте поднималась нога чудовища – гигантский, вращающийся столб огня и песка, увенчанный расширяющейся шапкой гриба, который навсегда изменит ботанику кошмаров. «Господи, – прошептал кто-то позади, и это был голос физика, атеиста, – мы все… согрешили». Джонатан не ответил. Он чувствовал вкус металла на языке – вкус страха и ионизированного воздуха. Он думал не о тринитите, не об уравнениях и не о войне. Он думал о лице своей маленькой дочери, Элизы, спавшей сейчас в трех тысячах миль к востоку. Какой мир он только что для нее построил? В его ушах, поверх звона, возникло иное звучание – назойливое, размеренное тиканье гигантских часов, которые только что были заведены и которые уже нельзя было остановить. Физика свершилась. История затаила дыхание. А мораль… мораль оплавилась, как опоры той башни. Он медленно отшатнулся от перископа, оставляя на нем отпечатки вспотевших ладоней. «Что мы наделали?» – этот вопрос висел в воздухе бункера гуще радиоактивной пыли. Ответа не было. Был только растущий, живой гриб, пожирающий небо. И тиканье.

За два года до грома, в декабре 1942-го, холод в Чикаго был таким, что стены зданий стыли насквозь. Под трибунами заброшенного сквош-корта Университета Чикаго пульсировал иной, невидимый жар. Здесь, в «Политехнической лаборатории», группа людей под руководством Энрико Ферми возводила не устройство, а возможность. Сложенные из графитовых кирпичей, пропитанных ураном, блоки росли в причудливую сферу. Это не было оружием. Это был эксперимент. Вопрос, высеченный на скрижалях науки: можно ли контролировать цепную реакцию? Джон Логан, двадцатипятилетний гений-теоретик, бегал по периметру, сверяя расчеты. Его пальцы дрожали не от холода. Он понимал: они стоят на пороге. Не войны, а новой эры. Если сегодня они добьются критичности, мир разделится на «до» и «после». Момент настал. Последний, поглощающий нейтроны кадмиевый стержень был извлечен. Счетчики щелкали все быстрее, их стрелки поползли вправо, сливаясь в гудящий звук. Реактор заработал. Цепная реакция пошла. Самоподдерживающаяся. Контролируемая. В тишине, нарушаемой только монотонным щелканьем приборов, раздался звонок. Это был условный сигнал. Ферми обернулся, его обычно оживленное лицо было торжественно-спокойным. «Цепная реакция стала самоподдерживающейся», – констатировал он. Кто-то принес бутылку кьянти. Выпили молча. Логан почувствовал прилив ликования первооткрывателя и ледяную струю ужаса. Они раскололи атом. Теперь этот раскол пойдет по миру, по истории, по душам. В ту ночь он не спал. Он смотрел на спящую жену и думал о том, что только что выпустил джинна, которому еще предстоит дать имя. Имя будет «Манхэттенский проект». А джинн обретет форму.

Лос-Аламос возник из ничего, как мираж. Поселение на плоскогорье, оцепленное колючей проволокой и тайной. Сюда свозили лучшие умы планеты: Оппенгеймер, Бете, Фейнман, Теллер. Здесь, в окружении сосен и абсолютной секретности, они собирали пазл невиданной разрушительной силы. Это был кипящий котел амбиций, страхов и гениальных озарений. Анна Шмидт, единственная женщина в отделе расчетов взрывной волны, целыми днями корпела над логарифмической линейкой и горами перфокарт. Ее мир сузился до уравнений и плотности урановой сферы. Но по ночам, слушая, как ветер воет в каньонах, она писала письма брату, воюющему в Европе. Она писала о красоте гор, о скудной пище, о тоске. Ни слова о работе. Каждое ее вычисление, каждая проверенная формула приближали момент, который, как она наивно верила, спасет его жизнь, положив конец самой страшной войне. Она вычисляла радиус гарантированного уничтожения для Хиросимы. Ее брат в это время брал штурмом маленький городок в Германии. Параллельно, за океаном, в японском городе Хиросима жизнь текла своим чередом. Доктор Такаши Фудзимора, проводя утренний обход в своем госпитале, смотрел на безоблачное августовское небо и думал о нехватке медикаментов. Дети шли в школу. Торговцы раскладывали товар на рынках. Никто не знал, что их город уже выбран. Он уже был не точкой на карте, а мишенью на схеме в Лос-Аламосе. Его судьба была зашифрована в цифрах, которые выводила на бумаге Анна. Два мира, два города. Один – призрак, творящий смерть. Другой – живой, дышащий, обреченный. Их соединяла лишь тончайшая нить расчетов и чудовищная логика тотальной войны. Нить должна была оборваться 6 августа 1945 года. В 8:15 по местному времени.