Синее перо

Пустая Студия

Синее перо

Глава первая. Пакт

Река называлась Снейк-Крик, хотя никакой змеи в ней отродясь не водилось. Местные легенды списывали эту идею на индейцев племени шауни, но правда была прозаичнее: в тысяча девятьсот шестьдесят третьем пьяный в лоскуты землемер из окружного департамента чертил карту округа Клермонт, уронил на ватман размокший окурок «Детектив Ворн», смазал русло пальцем и решил, что так звучит куда кинематографичнее.

Вода в Снейк-Крик имела плотный, безнадёжный оттенок остывшего кофе с дешёвым сухим молоком. Течение здесь двигалось настолько неторопливо, будто река не впадала в Огайо, а тяжело раздумывала, стоит ли вообще куда-то тащиться в такую духоту.

Мужикам место подходило идеально по трём базовым причинам. Первая: ровно двадцать две минуты неспешной езды по гравийке от зачуханного мотеля «Санрайз», где неоновая буква «S» в вывеске билась в падучей каждые сорок секунд, а в воздухе пахло хлоркой и нераскрытыми преступлениями. Вторая: здесь не появлялась полиция штата — шериф округа считал эту часть поймы комариным адом и предпочитал выписывать штрафы за превышение скорости на сорок седьмом шоссе. Третья: единственным живым свидетелем их присутствия была жирная, абсолютно отмороженная ондатра.

Два года назад эта скотина умудрилась в два приёма упереть у Лёхи половину кошерного сэндвича с пастрами прямо из раскрытого бумажного кулька, пока тот пятнадцать минут орал в трубку на нервного посредника из Брайтона. С тех пор Лёха относился к грызуну со сложным комплексом чувств, в котором брезгливое уважение переплеталось с желанием пристрелить его из пистолета с глушителем. Он нарёк ондатру Мистером Шустриком. Иногда он с ней здоровался, когда мохнатая морда рассекала мутную гладь залива. Мистер Шустрик взаимностью не страдал. У него был свой бизнес в камышах, и два восточноевропейских бандита с лишним весом и экзистенциальной тоской в этот бизнес никак не вписывались.

Костёр занялся на привычном пятачке — голой глиняной проплешине между замшелым тополем и вековым дубом, ствол которого у самой земли загибался под углом в сорок пять градусов, будто в детстве его со всей дури пнул недовольный жизнью великан.

Костя сидел на облезлом бревне и методично вращал над открытым огнём очищенный ивовый прут с насаженной сосиской марки «Доктор Менгель». Сосиска была мертва. Она не просто обуглилась — она превратилась в безупречно чёрный, лакированный монолит, напоминавший кусок эбонита или совесть чиновника из Департамента земельных ресурсов штата Нью-Джерси.

Рядом с пыльными туфлями Кости на сухой траве лежал чёрный пластиковый кейс марки «Элефант» — продолговатый, матовый, с клапаном выравнивания давления и тремя надёжными кодовыми защёлками. В таких кейсах обычно возят геодезические нивелиры, профессиональные наборы оптики для съёмок порнофильмов или инструменты для быстрого и бесшумного превращения живых налогоплательщиков в страховые выплаты.

Поверх кейса валялась пачка красного «Мальборо» и одноразовый смартфон за тридцать долларов из супермаркета «Волмарт». Телефон регулярно дёргался в траве, жужжа вибромотором, словно пойманный в спичечный коробок майский жук: кто-то из Нью-Йорка отчаянно пытался выяснить, почему телефон абонента включился в соте неподалёку от Цинциннати.

Костя звонки игнорировал. Костя священнодействовал.

Лёха сидел напротив на перевёрнутом пластиковом ведре из-под краски «Майкл Маралес» и смотрел на прутик с выражением лица судебного патологоанатома, которому в третий раз за смену привезли неопознанного утопленника.

— Ты её, блядь, убил, — ровным голосом произнёс Лёха. — Дважды. Первый раз её перемололи на скотобойне в Индианаполисе вместе с соей, бумагой и свиными ушами, а сейчас ты проводишь над ней обряд кремации без согласия родственников.

— Я создаю текстуру, — отозвался Костя, не поднимая глаз от пламени. Глаза у него слезились от едкого ольхового дыма. — Это метод карамелизации внешней белковой оболочки. Французская, сука, школа.

— Кость. Она чёрная. Чернее, чем салон краденого «Мерседеса» у тех цыган с Куинса.

— Мой дед покойный, Наум Маркович, царство ему небесное и шоб он там не сильно переворачивался, всегда говорил: сосиску жарят на слепом жару от углей, а открытый огонь оставь идиотам и поджигателям рейхстага. — Костя филигранно теранул прут о сучок, переворачивая обугленный цилиндр. Цилиндр сухо хрустнул и плюнул в золу искрой. — Дед долбил это отцу, когда батя ещё бегал в коротких штанах по Молдаванке. Батя долбил это мне, когда мы в девяносто третьем жарили краковскую на костре за гаражами на Фонтане. Я выучил эту телегу раньше, чем таблицу умножения. В Одессе дедушкины цитаты котировались выше постановлений горсовета.

— Ты из Одессы, — Лёха щёлкнул ключом алюминиевой банки с дешёвым и редким здесь элем белоуского производства «Вашневский». Пена с шипением брызнула ему на пальцы. — Я с третьей Дачной в Саратове. И вот скажи мне на милость, какого хуя два носителя великой континентальной культуры сидят посреди кукурузных полей ёбаного Огайо у реки имени несуществующей рептилии и палят дешёвые полуфабрикаты на палке, как пара умственно отсталых бойскаутов с тремя судимостями на рыло? Где мы свернули не туда, Костя? В какой именно исторический момент?

— Нас сюда привели три вещи: врождённый артистизм, патологическая лень и катастрофическое отсутствие легальных альтернатив.

— Нас привела сюда жадность и сто двадцать тысяч безналичного расчёта за вычетом комиссии конторы. Не пытайся натянуть на мокруху пиджак экзистенциализма, тебе фасон не идёт.

— Деньги — это всего лишь частный случай отсутствия альтернатив, Лёша. Когда у тебя есть альтернатива, ты сидишь на террасе в Тоскане, пьёшь кьянти урожая девяносто восьмого года и рассуждаешь о том, как красиво стареет Моника Беллуччи. А когда у тебя альтернатив нет — ты дышишь гарью от пластиковой оболочки в округе Клермонт.

Костя решительно поднёс кончик прутика ко рту, впился зубами в обугленную мякоть, судорожно вдохнул, вытаращил глаза и принялся отчаянно махать ладонью перед лицом, издавая звуки работающего вантуза.

— Сука… блядь… а-а-а! Горячо, падла! — Он с трудом проглотил кусок, закашлялся и сплюнул сажу. — Но внутри, заметь, сочная. Дед, конечно, если бы сейчас посмотрел из своего персонального рая для старых евреев-портных, сплюнул бы под ноги и сказал: «Костик, ты был шлимазлом в шестом классе, когда не сдал черчение, и ты остался шлимазлом со стволом за поясом».

— Абсолютно солидарен с твоим дедом, — кивнул Лёха, делая долгий глоток. Горькое, водянистое пойло прокатилось по горлу. — Вековой опыт поколений. Дед строил отца, отец пинал тебя, ты сейчас выносишь мозг мне. Круговорот говна в природе.

— Никому я мозг не выношу. Племяннику вон пытался лекцию прочесть за семейные ценности — он меня заблокировал в Телеграме. Сидит в Бруклине, пишет код на Питоне для какого-то стартапа, который продаёт воздух веганам. Получает в месяц больше, чем мы поднимаем с чистого заказа за вычетом патронов, бензина и отката диспетчеру.

— И при этом мальчик не пачкает руки в оружейной смазке и спит по ночам без снотворного. Кто из вас двоих умственно неполноценный?

Костя задумчиво повертел остаток сосиски, разглядывая серую сердцевину сквозь угольную корку:

— Он код пишет, а случись блэкаут — он даже консервную банку без вайфая не вскроет. Сдохнет в первую неделю от запора и паники. А мы выживем. Мы адаптивные.

Он помолчал пару секунд, глядя, как река лениво катит тёмную маслянистую воду под ветвями ракитника.

— Слушай, Лёх. А вот чисто с практической точки зрения: если человека кремируют… Ну, официально. В печи при температуре в тысячу градусов по Цельсию. Что происходит с золотыми мостами? Ну вот коронки, штифты советские, пломбы с платиной? Они же не горят при такой температуре?

Лёха замер с банкой у рта. Медленно, с едва слышным скрипом шейных позвонков, он повернул голову и уставился на напарника. Во взгляде его читалась глубокая, почти философская усталость человека, вынужденного делить замкнутое пространство с буйнопомешанным.

— Ты сейчас это к чему высрал, Костя? Тебя вид горящей свинины натолкнул на технологические аспекты погребального бизнеса?

— Я о вечном, между прочим. Ночь, луна, река шуршит, кейс с разобранным «Хеклер-Кохом» под боком, заказ в десять утра. Самое время навести порядок в метафизике. Мы же не роботы, мы люди с тонкой душевной организацией. Так что с золотом?

Лёха сплюнул шелуху от костра:

— Плавят его, дебил. В печи кости в пыль перемалывают специальной мельницей — кремулятором называется, а металл оседает на решётке шлакосборника. Потом приходит чувак в термостойких перчатках, дядя Сэм или какой-нибудь местный Джонни с бейджиком «Младший техник морга», собирает слитки в банку из-под растворимого кофе и несёт в ломбард на соседней авеню. А на вырученные баксы покупает жене тостер, а себе — шлюху и порцию рёбрышек барбекю.

— Вот! — Костя победно ткнул в него прутиком. — Вот она, чистая концепция бессмертия! Без попов, без ангелов с трубами и без ебучих арф на облаках. Твой зубной мост на восемь единиц превращается в подержанный спиннинг для какого-то реднека из Индианы. Ты растворился, а твоя частица пошла в оборот. Это красиво.

— Глубоко, сука. Хоть сейчас на памятник гравируй. «Здесь лежит Костя Одессит. Частично ушёл на покупку китайского тостера».

Костёр гулко лопнул — сухой карман древесины разорвало паром, в небо взметнулся сноп оранжевых искр. Из камышей послышался короткий тяжёлый всплеск. Мистер Шустрик вышел на ночную охоту, или просто какая-то донная дрянь сожрала другую донную дрянь в полнейшей тишине.

Костя скорбно вздохнул, стянул сосиску зубами прямо с деревяшки и принялся меланхолично жевать, хрустя нагаром:

— Горчит. Но с пивом потянет. В мотеле еда была хуже.

— В мотеле вообще не было еды, — парировал Лёха, кидая в угли сухую сосновую шишку. — В фойе стоял вендинговый аппарат образца восемьдесят девятого года, в котором застрял пакет просроченных крендельков с солью и банка арахиса, помнящая штурм Сайгона.

— Вот видишь. А это — горячее питание на свежем воздухе.

Шишка занялась мгновенно: тонкие чешуйки вспыхнули прозрачным синеватым пламенем, свернулись и на глазах начали тлеть рубиновым жаром.

— Гляди, — Лёха кивнул подбородком на огонь. — Секунда — и нет шишки. Пепел, дым, углекислый газ. Ни следа. Вот ты сейчас сдохнешь на этой поляне — и что от тебя останется для мировой цивилизации?

— Пятно от томатного кетчупа на любимой рубашке-поло и неоплаченный штраф за парковку на Брайтон-Бич.

— Мелко плаваешь.

— А куда глубже? Я три года назад чуть не захлебнулся на пляже в Рокавей. Судорога свела бедро, потащило отбойным течением под пирс. Секунд сорок болтался под водой, пузыри пускал, захлёбывался солёной жижей с бензиновой плёнкой от катеров. И знаешь, какая мысль долбила в висок?

— «Прости меня, мама, я был плохим мальчиком»?

— Хуй там. Мысль была одна: я оставил на шезлонге запотевшую банку бельгийского эля за восемь баксов, и пока спасатели будут вытаскивать мой синий труп, она нагреется до температуры ослиной мочи. Вот это была трагедия. Реальная, осязаемая боль от бессмысленности бытия. А смерть — это так, техническая неполадка организма.

— Ты законченный психопат, Костян. Клинический случай.

— Зато без иллюзий. Потом патрульные вытащили, откачали, рёбра намяли. Я сел, выпил это тёплое говно через силу и подумал: если там, за чертой, реально пустота и серый экран без звука, на кой хер люди всю дорогу строят из себя великомучеников? Ради чего вся эта суета с ипотеками, страховками и правильным питанием?

Лёха допил остатки эля, двумя пальцами сплющил жестяную банку в идеальную плоскую шайбу и аккуратно положил её возле ноги:

— Ради порядка в голове. Вот у меня дед по материнской линии, ветеран труда, на заводе «Химволокно» сорок лет отпахал. Умер в девяносто шестом. Лежит на Елшанском кладбище в Саратове. Я к нему раз в два года летаю. Через Стамбул, через Москву, на перекладных собаках, с чужим паспортом в кармане и паранойей в зубах. Прихожу, кладу на оградку две сигареты «Прима» без фильтра, как он любил, и рассказываю, как дела. Рассказываю, сколько заработал, какую тачку разбил, каких девок трахал. И знаешь что? Мне кажется, старик слушает. Сидит там под своими берёзами и лыбится в усы.

— Это не старик слушает. Это у тебя похмельный синдром и дефицит серотонина.

— Да плевать мне, что это. Мне после этого дышать легче. Пока я помню, как он пахнет махоркой и солидолом — он не сдох окончательно. Это и есть память.

Огонь стал проседать, языки пламени сменились глубоким, пульсирующим малиновым жаром углей. Ночная прохлада тут же придвинулась ближе, поползла от сырой травы к щиколоткам.

Костя перестал вертеть прутик. Взгляд его расфокусировался, скользнул по тёмной глади реки, вернулся к Лёхе, зацепился за ворот его куртки. На небритом лице напарника проступило то самое выражение, которое Лёха ненавидел больше всего: смесь детской навязчивой идеи и профессионального упорства идиота.

— Слушай, — тихо сказал Костя. — Давай заключим джентльменское соглашение.

— Пошёл нахуй сразу.

— Да подожди ты со своим саратовским скепсисом. Дело серьёзное. Мы с тобой в этом бизнесе сколько? Семь лет? Восемь? Каждый второй наш знакомый либо сидит в федеральной тюрьме «Метрополитен», либо залит в бетон под фундаментом автомойки в Ньюарке. Рано или поздно кто-то из нас двоих ляжет первым. Это чистая статистика, закон больших чисел.

— Спасибо, утешил. Дальше что?

— Тот, кто уходит первым, должен подать знак оставшемуся. Конкретный, осязаемый сигнал из загробного мира. Доказательство того, что там что-то работает.

Лёха с шумом выдохнул через нос:

— Какой, в пизду, знак? Полтергейст устроить? Кружки на кухне бить?

— Нет, без этой дешёвой голливудской хуйни. Знак должен быть эстетичным и редким. Например… синее перо. Голубой сойки или зимородка.

— Почему, блядь, перо?!

— Потому что это стильно! — Костя повысил голос и даже подался вперёд. — Дохлая крыса на капоте — это от мафии. Чёрная метка — от пиратов. А синее перо — это привет от интеллигентного человека. Находишь синее перо в неожиданном месте: на приборной панели, в кармане плаща, на подушке в мотеле — и понимаешь: Костян добрался до места, освоился, шлёт салют.

— А если я найду перо в лесу, где эти ебучие птицы срут на каждом суку?

— Ты отличишь. Ты жопой почувствуешь разницу между обычной птичьей линькой и метафизической весточкой от старого кореша.

— А если первым копыта откину я?

— Значит, перо присылаешь ты.

Лёха потер переносицу. Голова начинала гудеть от дешёвого алкоголя и бредовости происходящего, но в этой абсурдной логике была странная, почти уютная привлекательность. В их собачьей жизни вообще редко встречалось хоть что-то постоянное.

— Ладно, допустим, — процедил Лёха. — Только давай без двусмысленностей. Если ты с того света подбросишь мне перо, на нём должна быть метка. Чёткая подпись водостойким маркером: «Костя». Иначе я спишу всё на зоологию и пойду дальше.

— Ты сейчас серьёзно требуешь от призрака канцтовары?

— Я требую верификации источника данных. Ты киллер или где? В контракте должна быть спецификация. Синее перо с надписью «Костя».

— Хуй с тобой. Если в аду найду «Шарпи» — распишусь.

— Почему сразу в аду?

— Лёша, посмотри на кейс. Ты всерьёз рассчитываешь, что святой Пётр встретит нас с оркестром и выделит двухкомнатные апартаменты с видом на райские кущи? Наш потолок — третий круг, где черти заставляют вечно пересчитывать фальшивые стодолларовые купюры в абсолютной темноте.

Костя поднял с земли вторую банку пива, зубами рванул чеку и плеснул треть содержимого прямо в тлеющие угли. Угли зашипели, плюнули густым паром, запахло мокрой золой и жжёным солодом.

— За пакт, — сказал Костя.

— За пакт и за синие перья, чтоб они тебе поперёк горла встали.

Они чокнулись банками. Звук получился глухим, жестяным, пустым.

В лесу за рекой что-то монотонно ухало — то ли болотная выпь, то ли ночная сова, недовольная запахом гари. Где-то совсем далеко, за полосой отчуждения, по шоссе прогрохотал дальнобойный тягач, на пару секунд разрезав темноту басовитым гулом дизеля.

Костя достал из кармана вторую сосиску — последнюю из пачки — и с маниакальным упорством насадил её на прут.

— Опять? — устало спросил Лёха.

— В этот раз я учёл аэродинамику и угол наклона пламени. Дед говорил: отрицательный опыт — тоже еврейское счастье.

Через сорок секунд обугленная деревяшка надломилась, и сосиска с сухим хлопком рухнула прямо в центр раскалённых углей. Густой белый дым ударил Косте в лицо.

Оба молча смотрели, как искусственная оболочка трескается, обнажая розовое мясо, и мгновенно чернеет под слоем золы.

— Дед бы достал, — тихо сказал Лёха. — Обдул бы, обтёр об штанину и сожрал. Потому что блокадная память, голод и дисциплина.

— А я не достану, — так же тихо ответил Костя, глядя на погребальный костёр полуфабриката. — Потому что завтра мы заберём аванс и купим в стейкхаусе в Цинциннати два рибая на кости прожарки медиум-раре. Мы другое поколение, Лёха. Мы ничего не храним и нихуя не ценим.

— Вот это и пугает, — сказал Лёха.

Тишина навалилась плотная, влажная, осязаемая.

Костя рывком поднялся на ноги. Суставы хрустнули, как сухие ветки под ботинком. Он подошёл к пластиковому кейсу, опустился на одно колено и отщёлкнул три тугих замка. Звук выстрелил в тишину поляны тремя короткими щелчками: клац-клац-клац.

Крышка поднялась на пневматических упорах.

Внутри, в вырезанных лазером ячейках из плотного серого поролона, тускло блестели детали австрийского «Глока-17» пятого поколения: матовый затвор, удлинённый ствол с резьбой под глушитель, сам матовый цилиндр тактического супрессора «Оспрей», две запасные обоймы на семнадцать патронов девять-на-девятнадцать «Люгер» с экспансивными пулями «Гидра-Шок» и плотный бумажный конверт.

В конверте лежали две цветные фотографии четыре на шесть дюймов. На снимках был запечатлён плешивый очкарик лет пятидесяти в бежевом пиджаке — мистер Уолтер Пирс, старший агент филиала компании «Огайо Мьючуал Лайф». Уолтер Пирс совершил классическую ошибку людей с маленькой фантазией: он решил, что два миллиона долларов клиентских выплат можно одолжить у конторы на пару месяцев, крутануть через букмекерскую сеть в Кентукки и вернуть до годового аудита. Букмекерские лошади пришли последними, люди из конторы шутить не любили, а Косте с Лёхой платили ровно за то, чтобы в завтрашней утренней газете «Цинциннати Инквайрер» появилась короткая заметка о внезапной остановке сердца у добропорядочного гражданина в придорожном мотеле.

Рядом со снимками лежал узкий блокнот в засаленной обложке из кожзама. Костя открыл его на середине. На плотной желтоватой бумаге ровными рядами, по пять штук с косой перечёркивающей чертой, были нарисованы палочки. Будто школьник считал дни до каникул или заключённый — годы до УДО.

Тридцать две палочки.

— Завтра будет тридцать три, — вполголоса бросил Костя, захлопывая крышку. — Крусификшн намбер. Возраст Христа.

— Закрой ящик, не каркай, — поморщился Лёха. — Счётчик он ведёт, статистик хренов.