Пудовиковы и звезда, которая боялась темноты

Пудовиковы и звезда, которая боялась темноты

ЗВЕЗДА, КОТОРАЯ БОЯЛАСЬ ТЕМНОТЫ

Глава первая. Отпуск у моря

У семьи Пудовиковых давно сложилась традиция: если они всей семьёй произносят слова «тихий спокойный отдых», значит, через сутки произойдёт что угодно, только не тихий спокойный отдых.

— В этот раз будет по-другому, — сказала мама Валя, расставляя на кухне съёмного домика баночки со специями. — Никакой магии. Никаких забастовок. Две недели, океан, утёсы, никаких писем и никаких туч. Я лично составила график.

График висел на холодильнике: «День 1 — море. День 2 — море. День 3 — тоже море, но после обеда — прогулка. День 4 — море. День 5 — море. День 6 — море. День 7 — тоже море. И так далее — до дня четырнадцатого». Папа Максим изучил график и одобрительно кивнул:

— Рационально. Я только за. Мои планы: приливы, отливы, удочка и полная тишина.

Семья Пудовиковых приехала в Бретань — на самый край Франции, туда, где гранитные берега обрываются в серый Атлантический океан, а над обрывами летают чайки размером с небольшое мнение. Домик им достался старый, каменный, с ставнями цвета морской волны и видом на скалу посреди бухты.

На скале стоял маяк.

Высокий, полосатый, белый с красным, с фонарной башенкой наверху — и совершенно тёмный. За четыре вечера, что семья пила на террасе чай, маяк не зажёгся ни разу.

— Странно, — сказал папа Максим вечером четвёртого дня. — Действующий маяк обязан подавать сигнал. Я проверил по справочнику: в этом районе навигация... э-э... интенсивная.

— Спросим у местных, — предложила мама Валя.

Наутро Миша спросил у булочника:

— Скажите, а маяк в бухте не работает?

Булочник перестал раскладывать круассаны.

— Какой маяк? — спросил он.

— Ну, на скале. Полосатый такой.

— Молодой человек, — сказал булочник, возвращаясь к круассанам, — на этой скале триста лет ничего нет. Скала Гоар. Голая скала. Всем известно.

— Но мы его видели, — не отступал Миша. — Все видели. И кот наш на него вчера полчаса смотрел.

— Значит, кот ваш умнее вас, — сказал булочник и подарил Мише булочку, чтобы тот отстал.

Кот Барнаби действительно смотрел на маяк подолгу. С тех пор как в Порту его назначили Главным филателистическим инспектором, он завёл привычку: каждое утро садиться на подоконник, щуриться на горизонт и бормотать себе под ус. В это утро Настя услышала его бормотание целиком:

— Темно, — говорил Барнаби маяку. — Четвёртую ночь темно. Нехорошо. У нас в отеле, между прочим, ночник в подсобке три года горит, и ничего, стоят стены. А тут — маяк! Маяк не имеет права. Мяу.

— Барнаби, — сказала Настя, — ты с маяком разговариваешь?

— Я разговариваю с нарушителем должностных инструкций, — отрезал Барнаби. — Маяк, девочка, это тебе не ночник. Маяк — это обещание. Дал обещание светить — свети. Не можешь — скажи, кто обещал. Мы, коты, например, обещаний не даём. Поэтому к нам претензий нет.

Настя рассмеялась и ушла рисовать. А вечером случился туман.

Он пришёл с океана — не как обычный туман, который просто висит и мокнет. Этот двигался осмысленно: заползал в бухту длинными языками, обтекал скалы и — семья потом клялась в этом единогласно — прислушивался.

И он говорил.

Не громко. Шёпотом на сотню голосов сразу, как будто вдалеке много людей одновременно спрашивают дорогу и боятся переспросить:

— ...где берег... — ...мы сбились... — ...свет обещали... — ...кто-нибудь, посветите... — ...мы кружим третий час...

Папа Максим вышел на террасу с фонариком, посветил в туман и сказал в пространство:

— Оптическая иллюзия. Инверсия тёплых и холодных слоёв воздуха создаёт эффект...

Туман придвинулся ближе и вежливо, но настойчиво спросил его голосом пожилой женщины:

— Молодой человек, вы не подскажете, где тут гавань для тех, кто между мирами?

Папа Максим постоял. Молча вернулся в дом. Молча открыл папку «АНОМАЛИИ (НЕОБЪЯСНЁННЫЕ)». Молча достал ручку.

— Записывай, — сказал он сам себе. — Аномалия двенадцатая: «Туман разговаривает. Просит направления». Так. Спокойно. У нас отпуск.

— Пап, — сказала Маруся, стоя в дверях в пижаме. Золотой ключик она держала в кулачке, и кулачок тихонько гудел. — Туман не виноват. Туман — он как эхо. Он повторяет тех, кто заблудился. А заблудились они потому, что маяк не светит.

— Я понял, — сказал папа. — Я всё понял. Мам! Отменяй график!

Мама Валя уже стояла в прихожей, зашнуровывая ботинки.

— День пятый, — сказала она буднично. — Вместо моря — маяк. Дорогие мои, берите термос, плед и всё тёплое. Кажется, у нас опять тихий спокойный отдых.

Глава вторая. Туман, который говорит на сотни голосов

Дорога к маяку нашлась не сразу — потому что её, как и самого маяка, не было ни на одной карте. Зато её знал Барнаби.

Кот шёл впереди по гребню прибрежных скал, хвост трубой, и ни разу не ошибся на развилках, которых на глаз не существовало. За ним шагала семья: папа с фонарём и папкой аномалий, мама с термосом, Миша с дроном Вольт на плече, Настя с серебряной кистью в нагрудном кармане, Люба с биноклем и Маруся — с ключиком, который гудел всё громче, чем ближе был маяк.

Туман расступался перед Барнаби. Именно расступался — вежливо, как занавес.

— Коты видят дорогу между мирами, — объяснил Барнаби, не оборачиваясь. — Мы и сами немного между. Мяу. Не отставайте, инженеры.

Голоса в тумане становились всё отчётливее. Теперь семья различала их по отдельности: басовитый голос, привыкший командовать; тоненький, почти детский; скрипучий стариковский. И все они спрашивали одно и то же:

— Где берег? Куда править? Свет обещали... свет обещали...

— Держитесь на мой голос! — крикнула в туман мама Валя. — Термос с чаем здесь! Кто найдёт чай — найдёт и берег!

— Мама, ты заманиваешь заблудших духов чаем? — восхитилась Люба.

— Чай, дорогая, универсален, — ответила мама Валя.

Отлив открыл каменную гряду — мокрую, скользкую, уходящую прямо в туман к скале Гоар. Семья двинулась по ней гуськом. Папа Максим через каждые три шага комментировал сцепление подошвы с поверхностью, мама считала детей, Миша запустил Вольт вверх — но дрон вернулся ни с чем: выше десяти метров туман был плотным, как вата, и Вольт, по его собственному миганию, «ничего не понял».

У подножия маяка их встретили первые потерпевшие крушение.

На камнях, накренившись, сидела лодка — не простая: деревянная, с парусом из облака и с флагом, на котором был нарисован барометр. У лодки суетился маленький человечек в штормовке, сшитой будто бы из дождевых туч.

— Галеон «Циррус», рейс из Третьего Мира в Гавань Тёплых Ветров, — представился человечек, кланяясь. — Капитан Нимбус. Сто двенадцать лет за штурвалом, и ни одного крушения — до этой недели. Третий раз бьюсь! Третий! Вон, в прошлый вторник — в капусту. Хозяйка огорода до сих пор крестится.

— А почему крушитесь? — спросила Люба.