Пьяная

Полина Садкина

Пьяная

Гипс на стенах тихо, изредка потрескивает – кажется, будто их грызут мыши. Бледная, без изъяна, но влажная кожа её щеки прилипла к леденящему мраморному полу. Кожу нещадно пощипывают мошки, от которых уже нет сил отмахнуться. Оля всматривается в позолоченную резьбу аналоя, где лежит старинная книга, вдыхает горький запах ладана, приторный воск и холодный гранит; её лёгкие наслаждаются этим смертельным танцем запахов, периодически прерываясь на сухие всхлипы и тяжёлые вздохи.

Девчонка почти поймала тихую связь с мудрым зданием, как вдруг её резко одолела одышка. Нахлынули воспоминания, и раздражённую кожу снова начали кусать кислые слёзы. Всё разом обрушил звук хлюпающих сапог, принёсший с собой запах тяжёлого шерстяного сукна и противный, жирный след слякоти на пыльной, некогда алой ковровой дорожке. Олю охватил тихий гнев и животный страх: колени судорожно вжались друг в друга, затылок закаменел, а руки скрючились в неестественной, мучительной позе.

Федя прошёл дальше, в самую глубь застоявшегося соборного холода. Он с ленивым пренебрежением оглядывал потемневшие лики, бесцеремонно хватал то край пыльной, шитой золотом ризы, то тяжёлый оклад иконы, проверяя их на прочность. В какой-то момент он небрежно разжал пальцы, и огарок свечи – сальный, жёлтый – глухо стукнул о камень. Воск покатился по плитам, описывая кривую, грязную дугу.

От этого звука гнев затворницы вспыхнул с новой силой, но тут же перегорел, обратившись в горькое, бессильное горе. Она не выдержала: по сводам пролетел короткий, судорожный всхлип, и всё её худое тело вздрогнуло, как от удара. Хулиган вскакивает, точно ужаленный, мечет вороватым взглядом по углам этого гулкого, обветшалого домишки. Наконец он выдыхает, замечая в тени колонны тонкое, скрючившееся, мокрое от слёз и сырости тело.

– А ну вали отсюда! – выкрикивает он, и голос его, грубый и ясный, дребезжит под высокими сводами. – Слышишь? Вали, пьяница!

Оля ещё сильнее вжимается в ледяные плиты. Ей хотелось бы выкрикнуть, защитить свою честь, но тело не слушается. Наконец она мучительно, опираясь на свои тонкие, дрожащие руки, привалилась к подножию колонны. Подняв лицо, она посмотрела на мальчишку снизу вверх – во взгляде её, полном боли и внезапной, неуместной надежды, застыл немой вопрос.

Не дождавшись ни криков, ни оправданий, чувствуя мнимую победу и едкий гнев, барчук резким выпадом хватает с полу огарок и дёргано швыряет его прямо в макушку девчонки. Он выходит прочь, высоко, до игольчатого колена в затылке задрав нос, точно воротник его внезапно стал тесен и полон колючек. Демонстрируя полное презрение, он на ходу вытирает жирные от воска руки об облупившиеся стены притвора, оставляя на них тёмные, сальные мазки.

Ногти хрупких пальцев обхватили космы чёрных волос, ещё вздрагивающих после резкого ухода незнакомца; вцепились и с силой провели вниз, сдирая застрявший в прядях воск и дорожную грязь. Костяшками этих же рук Оля небрежно вытерла покрасневший, пуговчатый носик. Только-только успокоившись, девка выплыла из соборной тени. Покачиваясь и задевая плечом щербатые стены старых лавок да холодные, облупившиеся камни подворотен, она побрела к дому, едва переставляя ноги по вязкой дорожной слякоти.

Оля миновала последние чистые мостовые и нырнула в зев своего переулка. Здесь прямые линии дорог кривились, упираясь в глухие заборы; пахло мокрой золой и прокисшими помоями. Она толкнула тяжёлую, разбухшую от сырости дверь. В нос ударило спёртым жаром, запахом застарелого перегара и дешёвой жареной луковицы. В тусклом, дрожащем свете керосиновой лампы сидели родители. Отец не поднял головы от пустой чарки.

– Опять где-то шлялась, дура? – раздался его хриплый голос, ударивший в тишину, как сорванная петля. – Мать вон корыто приволокла, а её черти носят. Совсем рассудок потеряла, припадочная…

Мать, не оборачиваясь, лишь тяжко, с каким-то утробным вздохом, двинула по столу лоснящийся от кухонного чада локоть. По затылку Оли хлестнуло наотмашь коротким, привычным ругательством. Затем последовал толчок в плечо – грубый, неуклюжий, пахнущий едким щёлоком и лежалой шерстью. Её погнали, точно скотину, в тёмный угол за печью. Отец, вдруг оживившись, начал медленно, с тягучим наслаждением цедить:

– Кособокая… глазастая… блаженная…

Он выговаривал это прямо в её лицо, обдавая запахом вчерашнего лука и сивухи. Оля стояла, вжав голову в плечи, и смотрела мимо него – туда, где на кухонном столе, в луже пролитых щей, плавала дохлая муха. Пальцы на руках начали медленно холодеть и наливаться чужой, мёртвой тяжестью.

– Смотри-ка, опять она театр начинает! – с едкой, сухой насмешкой выдала мать, вытирая о подол красные, разбухшие от воды руки. – Кончай дрыгаться, прихожую подметай. И спать!

Оля не ответила. Она чувствовала, как её собственное тело становится ей чужим, неповоротливым, точно набитым сырым песком. Каждое слово матери падало в уши, как тяжёлый булыжник в мутную воду. Сквозь пелену дыма и кухонного чада она видела только одно: обрывок старого веника, торчащий из-под лавки, – грязный, облезлый, похожий на дохлую птицу. Она стыдливо прячет скрюченные, немеющие пальцы от их тяжёлых, надзирающих взглядов. Наткнувшись на веник, Оля подхватывает его и, точно проваливаясь в Собор, начинает мерно, исступлённо мести пол. Грязная пыль взметается в луче керосиновой лампы, но Оля не видит её: в каждом движении прутьев ей слышится не шорох мусора, а далёкое эхо под сводами. Она метёт и метёт, выметая из себя запах лука и сивухи, пока наконец не оказывается в своём углу.