И лопнул мыльный пузырь

Полина Пруд

И лопнул мыльный пузырь

В буквальном смысле выражение «llamar o tocar a puerta» означает «играть на инструменте имени, чтобы распахнуть дверь».

Кларисса Пинкола Эстес.

Предисловие.

Имя не акустический феноменом. В гармоничном пространстве души оно отзывается первобытным грохотом обрушивающейся ледяной ловины в бездонный океан безмолвия.

Хрупкая, переливчатая пленка мыльного пузыря ролей, годами служившая удушающей удавкой, распалась на мириады соленых брызг. Наступило Нигредо – фаза глубокого чернения, когда старая личность без имени должна быть растворена в первоматерии. Ощутить, как слизская оболочка, сформированная годами, обугливается, превращаясь в илистую, плодородную тьму, из которой только и может прорасти нечто первозданное. Остаться обнаженной перед лицом ледяной вечности – перед истиной.

Вступление.

Страшна не тьма – тьма есть лишь естественный покой материи.

Страшна утрата центра, когда становишься полым манекеном, заполненным чужими и гулкими голосами, забродившими страхами; когда теряешь собственное имя.

Человек – пустой сосуд, в который каждый прохожий волен плеснуть своего яда.

Однако голос внутри оказывается крепче любого внешнего пыла. Это не робкий шепот интуиции, а низкочастотная вибрация в районе нижнего Даньтяня – того самого киноварного поля, где внутренняя алхимия плавит свинец страха в золото присутствия, возвращая к истоку имени.

Хтонический гул, так дрожит почва перед пробуждением вулкана. Тот, кто находит смелость обернуться на этот зов, возвращается к своей выстраданной истине, к истоку, к имени.

Тот, кто отрекается от этого гула, неизбежно рассеивается в безымянную пыль, становится затухающим эхом в коридоре под названием «Ничего».

Эпизод «До».

1.

Прежде чем хаос обретет геометрию, возникнет пауза— физически ощутимая заминка мироздания. Словно время, этот неумолимый хронометр, внезапно натолкнулось на базальтовый уступ и замерло в нерешительности, не зная, течь ли ему дальше или обернуться вспять. В этом зазоре между «вчера» и «никогда» рождается иная насыщенность воздуха – минеральная, заряженная электричеством несбывшегося, упущенного.

Трек Даены – «душа» подействует как универсальный растворитель. На молекулярном уровне звук просочится сквозь мембраны каждой клетки, усиливая проницаемость ядра, и размоет необходимость анализировать обременяющие социальные структуры, в которых можно запутаться, как муха в сладостной, отравленной патоке.

2.

На циферблате – 16:25. Этот час имел отчетливый металлический привкус на языке, напоминающий тошнотворное прикосновение кончика языка к пожухлой медной монете.

Небо над городом было стянуто пудовой, подрагивающей массой облаков, похожих на перевернутые, угрюмые вершины гор. Дневной свет стремительно тускнел, распадаясь на мутную взвесь частиц, превращая улицы в тесный аквариум с застоявшейся, несвежей водой. Гроза еще медлила, затаив дыхание в верхних слоях атмосферы, хотя её приближение ощущалось телесно – как настораживающий, покалывающий ток в подушечках пальцев или ватный, давящий вакуум в ушных раковинах, предвещающий разрыв перепонок.

Ветер метался внизу рваными, судорожными рывками, напоминая безумного дервиша, чей облик горит в танце самосожжения. Кроны деревьев выгибались под немыслимыми, анатомически неописуемыми углами, обнажая бледную, испуганную изнанку листьев – так вздрагивает и белеет кожа человека, когда по ней маниакально проводят холодным лезвием перед совершением разреза. Где-то в выстроенных бетонных лабиринтах дворов, там, где мусорные баки скалят набитые до отвала отпугивающие пасти, возник дробный, захлебывающийся лай – тревожный сигнал без адресата, мольба о спасении, брошенная в равнодушное «Ничего». Звук этот прокатывался между жилыми коробками, тщетно пытаясь пробить толщу двойных стеклопакетов и достучаться до замерзшего истока жителей, запертых в своих комфортных, пахнущих жареным луком капсулах.

Воздух стал почти осязаемым, густым, влажным и липким, как переваренный сироп. В нем смешались несовместимые субстанции: тягучий, приторный сахар медоносов, резкая, царапающая горло терпкость жженой резины и могильная, минеральная прохлада сырых подвалов. Эта смесь ложилась на её лицо увесистым, застывающим слоем, напоминающим маску из жидкого латекса, которая стягивает кожу при любой попытке свободно подвигать мимическими мышцами. Дыхание становилось коротким, поверхностным, словно легкие уменьшились до размера воробьиных кулачков. Ей хотелось – вопреки сковывающему страху – расправить обугленные крылья за спиной, чтобы с звоном разорвать эту прозрачную мыльную пелену и забрать в себя как можно больше этой величественной, предгрозовой и беспрепятственной смеси. Набрать поглубже наичистейшего, нектарного озона, который выжигает легочные альвеолы, даруя взамен пробуждающую ясность зрения.

Она поднялась не сразу. Сперва начала не торопясь, с филигранной точностью ювелира, собирать себя изнутри, восстанавливая по памяти ощущений запутанный, изломанный чертеж своего «я». Она проверяла равновесие в каждом натянутом сухожилии. Межбровье мучительно напряглось и сжалось, удерживая в фокусе обломки досадных и мелочных мыслей. Плечи непроизвольно подтянулись к ушам, создавая защитную, удерживающую броню – инстинктивную попытку спрятать уязвимое желание сказать.

Затем её ступни – изящные, с тонкими синими жилками, проступающими сквозь алебастровую бледность кожи, – коснулись агатового пола. Прикосновение было осторожным, недоверчивым. Так танцовщица будто выходит на подмостки, когда микродвижения еще не принадлежат телу, а диктуются неизведанной, дочеловеческой волей души. Её цель была предельно заурядной и тлетворной: закрыть окно, вернуть свой герметичный, удушливый мир, в котором она адаптировалась, в состояние стерильного покоя, отсека одним движением руки внешний шум.

Однако в пространстве её жизни нет места простоте. Пробуждающаяся стихия за окном почуяла её недозволение, её секундную заминку. Когда пальцы едва коснулись шпингалета, комната словно сделала судорожный, предсмертный выдох. Порыв ветра, пахнущий сырой, вывернутой плугом черноземом, ворвался к ней, раздувая кремовый тюль, как паруса тонущего на рифах брига. Створка окна рванулась наперерез, норовя ударить по рукам – по этим бледным лепесткам речного жемчуга. Воздух взорвался хриплым, фарфоровым звуком, призванным выбить её из оцепенения и вернуть ей первозданную остроту чувств.

Она не отпрянула. Вместо страха в ней вскипела хладнокровная энергия творца. Она ухватила намокшую раму, и в этом столкновении сопротивлялась уже не пластмасса – сама материя отчаянно пыталась удержать свою начальную форму под напором новой, высвобождаемой мощи девушки. Сердце сжалось, будто стянутое режущей бечевкой, а внизу живота осел ощутимый, лоснящийся озноб.

Подчиняясь импульсу «Одинокого хлыста», она рванула раму настежь, неистово впечатывая её в стену силой своего присутствия. Ударная волна отозвалась низкочастотным гудением в несущих конструкциях, вибрируя глубоко в фундаменте, под слоями асфальта. Атмосферное давление на секунду стиснуло комнату в гигантском кулаке всемогущего, выжимая остатки тепличного перегрева – и тут же отпустило.

Фиксации не произошло. Она не дала привычному себя поработить вновь.

Облегчение прошило позвоночник благосклонной волной. Так дышит человек, нашедший узкий, спасительный лаз из заваленного гниющим хламом отсека тонущего лайнера.

Она сделала вдох, опуская внимание в нижний Даньтянь. Центр тяжести стал литым, струящимся. Теперь она двигалась иначе – это была реактивная физиология головокружительного освобождения. Каждый жест наполнился резонирующей силой Тайцзи, преодолевающей сопротивление ломающего, концентрированного, как деготь.

Она ощутила воображаемую нить, связывающую её с пеплом прошлого. Одним коротким, намеренным движением она в одночасье рассекла её ребром ладони. Комната ответила дребезгом разбитого хрусталя…

3.

Обернувшись, она увидела – пол вокруг кровати перестал быть просто функциональной, примитивной плоскостью; он трансформировался в сумбурную и пугающе логичную топографию внутренней империи. Листы бумаги, сплошь исписанные синими чернилами, которые в местах падения слез расплылись в лазурные облачка, образовали слоистый, чешуйчатый узор. Казалось, нескончаемые мыслишки, не выдержав тесных розовых пределов, окончательно эмигрировали вовне, обретя целлюлозную плоть и превратившись в бумажных птиц, сбитых на лету злорадным дыханием приближающейся грозы.

Она посмотрела на них со стороны, а после начала собирать с той отточенной до автоматизма точностью, с какой хирург после операции пересчитывает инструменты. Нежнейшие подушечки пальцев считывали микрорельеф каждой буквы, чувствуя переданное шероховатой бумаги, как краски собственной обнаженной памяти души. Она с обессиленной жалостью прикусила внутренний уголок губы. На кончике языка ощутился знакомый привкус меди.

Проводные наушники пришлось выдернуть – реальность вгрызалась в барабанные перепонки слишком настойчиво, требуя признания своего суверенитета. Слух пришлось вынужденно обострить, однако мелодия не покинула её; лишенная электронного носителя, она продолжила звучать непосредственно под кожей, став обновленным, синкопированным ритмом её кровотока. Тюль на окне, еще мгновение назад бившаяся в конвульсиях, постепенно оседала плавными, пенистыми складками.

Она перемотала трек к началу. Ей было жизненно необходимо – ради собственного спасения после проявленной дикости – воздвигнуть этот акустический купол добровольного заточения, чтобы совершить гравитационный маневр и вернуться в точку «ноль» – то сакральное место под ребрами, где еще не существуют навязанные извне имена. Она готовилась бросить в опрометчивую погоню, сметая все на своем пути.

4.

Её принял необъятный, весомый плед. Он окутал её бережно и с той бесконечной готовностью к самопожертвованию, которой обладают лишь материнские руки, чьего тепла она не чувствовала целую вечность. Песочно-золотистая окантовка пледа приятно охлаждала разгоряченную кожу предплечий, а взбитая подушка, пахнущая чистотой и дурманящим забвением, усыпительно затягивала в свои ватные, чарующие грезы. Здесь, в этой сконструированной гавани, время теряло свою линейную жесткость и яростный напор. Дни и часы схлопывались в одно протяженное, застойное пребывание, где можно было наконец позволить своей плоти обмякнуть.

Она прижала к себе шелковый лоскут. Прижала до белых пятен на костяшках пальцев, чувствуя, как безусловное тепло материнского воспоминания, впитывается в её жилы. Это объятие было якорным ритуалом. Невесомая, одушевленная ткань служила единственным поплавком, удерживающим её на плаву в неустойчивой и загрязненной реальности, позволяя выносить саму свирепость бытия и неузнанную себя.

Вдох. Основательный, акклиматизирующий, распирающий изнутри. Это был запах безусловной безопасности: старая пудра, высушенная на солнце мята и едва уловимый аромат лаванды, окутанные облаком розового перца.

Веки становились неподъемными, словно на каждое положили по тяжелой грануле усыпляющего. На обратной стороне зрачков, в бликующей черноте, вспыхивали обрывки: ослепительно-прозрачная лазурь детских воспоминаний, душные августовские ночи, пахнущие дорожной пылью и предчувствием катастрофы. Тело наполнялось янтарной, горячей, густой негой. Пульс замедлялся, дыхание выпрямлялось, синхронизируясь с беспробудным сном остывающей земли.

– Какая редкая, какая долгожданная благодать… – прошептал голос где-то внутри грудной клетки, заставляя девушку включаться. – Как же истощает это вечное стремление всё объяснить, маркировать территорию угодливыми смыслами, беспрестанно соответствовать непредсказуемым гримасам, чтобы этим взрослым снаружи пришлось по нраву моё «правильное» и «приличное» лицо… Потеря чувств, моей первозданности и моего имени совсем не случайно совпадают по времени с надвигающимся природным катаклизмом… Сорви же это. Сорви же это с себя вместе с кровью!!!

5.

В комнате погасло освещение. Внезапно, без предупреждающего мерцания в небе, словно кто-то невидимый перерезал пуповину подачи энергии. Дождь обрушился окончательно сплошной ледяной стеной, вбивая и остужая социальные крошки в асфальт. Гром прорезал небо, как гигантское полотно, а ослепительные магниевые вспышки молний на мгновение выхватывали власть у угольной тьмы, возвращая предметам в комнате и за окном их четкие, устрашающие очертания. Опустошение.

На сине-холодном электронного носителя, лежащего экраном вверх, как оставленный спасательный круг на шлюпке – 16:35.

Никого. Ничего. Только она и её колоссальный, пугающий внутренний объем, в котором можно было утонуть, не встретив дна. Контроль – эта цветочная, изъеденная коррозией цепь – отпустил. Она начала проваливаться в собственную бездну, в пространство или царствие «Между». Там мыльная реальность заученных клишированных ролей переставала быть правдой, становясь лишь никчемным прахом на ветру перемен. Обесцвеченные трещины душевных осколков вспыхнули пламенной лавой, предвещая начало истинной дистилляции.

6.

Имя не было для её подлинной сути ярлыком, небрежно приклеенным к младенческой колыбели. Это был вектор – невидимая и весомая стрела, прошивающая её дикое, целомудренное нутро. Точка сборки, та единственная координата в многомерном, земном разнообразии мироздания, где человек совпадает с собственным источником, переставая делиться на тысячи ложных отражений. В имени заложен первозданный код движения, неумолимый, как русло реки, которое продолжает хранить знание о воде даже в годы великой засухи, выжигающей землю до черепков.

Её звали Алетéя. Ударение падало на вторую «е».

С древнегреческого – истина. Только не та ветхая догма, что рассыпается мелом на устах массовых ораторов, и не обескровленная фиксация фактов в протоколах дознания. Это была истина высшего порядка: бесстыдная уязвимость, томительное, почти греховное наслаждение, осевшее на внутренних стенках души, заставляющее нутро содрогаться от слишком чуткого вкуса заложенного бытия.

Эта истина не знала нужды нравиться. Она была лишена всякого жеманства – голая, как скала. Она дышала умиротворенно, вкрадчиво, даже когда бьющееся сердце, задыхаясь в топкой паутине общественных и меняющихся норм, металось по обходным маршрутам в попытках сохранения.

Иногда с истиной можно было встретиться тет-а-тет. Это случалось в предрассветные часы, когда Алетея замирала перед зеркалом, и её взгляд ещё оставался проточным, не успевал обратиться в одну из масок жидкого латекса, что она ежедневно наносила на лицо ради выживания. В это мимолетное видение, пока зрачки оставались расширенными и непорочными, она видела собственную изнанку.

Спутник истины – голос – возник в потаенных складках истины. Процесс созерцания напоминал технику кинцуги: сквозь исчезающие трещины её не до конца сформированной личности усердно проступало жидкое золото подлинного «я». Это было присутствие одновременно знакомо до боли и тревожно чуждое. Словно древний странник, чей плащ пахнет горькой полынью и звёздами надежды, без стука переступил порог её сокровенного пространства, положив тяжелую, потрепанную сумку на пол и произнеся с поразительной ясностью:

– Теперь это моё.

Алетея чувствовала, как в грудной клетке, прямо под бьющейся четырехкамерной коробочкой, зарождается низкая, утробная пульсация, похожая на рокот смещающихся тектонических плит.

– Кто-то внутри говорит моим голосом, – думала она, ощущая тот самый металлический привкус на языке. – Только это не я. Не та девочка, что покорно и старательно выделывает реверанс гостям. Тогда кто же владеет моим нутром?

Взрослые, эти самозваные архитекторы её «мыльного пузыря», лишь снисходительно касались её златокудрых волос, не замечая, что присутствуют при акте сакральной алхимии – рождении личного истока. А голос тем временем обживался. Он впитывал каждую каплю её сокрытого природного дара, каждый опыт, оставивший притворную занозу, каждую невыплаканную слезу, что застывала в дыхательных путях удушливым комом. Он ждал. С невозмутимостью ледника, чья лазурная пресная вода не знает спешки.

В редкие секунды, когда Алетея позволяла себе стать «видимой» для истины мироздания, голос вспыхивал раскаленным, алмазным тембром. Это был сигнал: «я – есть». Мощь этого звука была такова, что позвоночник выпрямлялся сам собой, словно в движении тайцзи «Одинокий хлыст», когда энергия свободно поднимается от пяток к макушке, превращая тело в пластичный, подвижный стержень. В эти чудесные минуты аура вокруг неё очищалась от фантомов загрязняющих сосуд, становясь прозрачным и звонким, как горный хрусталь.

7.

Долгое время эта золотая жила была завалена и обмотана со всех сторон паршивой, непроходимой дрянью. Алетея существовала под запаянным прозрачным колпаком «причиненной заботы и псевдо любви», который со временем стал неотличим от кошмарной пыточной. Стены этого стеклянного купола, когда-то защищавшие её от неожиданных и поточных сквозняков мира, теперь неотвратимо сужались и обесточивали ее имя.

Воздух внутри стал спертым, затхлым от избытка углекислого газа и сторонних ожиданий. Каждая попытка вдоха превращалась в натиск; лёгкие словно натыкались на невидимую прослойку жидкого латекса. Входящая информация – требования социума, едкие советы родных, шум информационного мусора – не перерабатывалась, а застревала в теле токсичным грузом. Алетея чувствовала эту вымотанность физически: плотная тяжесть в эпигастрии, застой в лимфе, ломота в суставах, которые отказывали гнуться в угоду другим.