Пушкин и те, кого я люблю

Светлана Петровская

Пушкин и те, кого я люблю

Стихи и проза

@Sbiblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© С. В. Петровская, 2026

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2026

* * *

От автора

Я писала эту книгу для друзей, доверяя и мысленно заглядывая в их глаза, чтобы найти там отклик сердца.

Простите, если заставлю вас грустить.

Простите, если захочу рассмешить, а у меня не получится.

Простите, если вы больше любите не Пушкина, а Лермонтова.

Простите те, кто не может понять строку Пушкина:

«На крыльях вымысла носимый, Ум улетал за край земли…»

Может, когда-нибудь и мы с вами, улетев за край земли, встретимся с теми, кого не успели долюбить, дочитать, дослушать, понять и простить…

Светлана Петровская

О горах, одуванчиках и таланте. Интервью со Светланой Петровской

Всегда интересно разговаривать сумным собеседником, а если он ещё и человек творческой профессии, то интереснее вдвойне.

В любом интервью, скажете вы, человек стремится приукрасить себя – и это естественно. Вы можете соглашаться или не соглашаться, верить или не верить ответам Светланы, но я лично ни на мгновение не усомнилась в её искренности, потому что знаю её давно. Отвечая, она часто смягчала ответы улыбкой, иногда вздыхала, размышляя…

Мой первый вопрос:

– В 2026 году, исполнилось 227 года со дня рождения великого Пушкина. Почти круглая дата. Слышала я от современных блогеров, что он, дескать, устарел, что ничему не может научить новые поколения. Вы согласны?

– Если для кого-то могут устареть понятия любви, чести, свободы, то и Пушкин для них чужой. Вообще-то у истинных поэтов нет задачи – научить чему-то. Вдохновить, увлечь, показать ориентиры – это да. Поэзия – вне эпохи, моды, философии. Это не рифмованные мысли, а поток мощной, особым образом структурированной энергии слов. Её можно воспринимать и слухом, и глазами, впитывать вечные чувства даже через века. Так что Пушкин, вопреки подобным высказываниям, не может устареть. И не устареет. Никогда!

– Как вы считаете, любовь к А. С. Пушкину – это обычное или всё-таки особенное чувство? Чем отличается она от любви к родным, друзьям, Родине?

– Говоря о своей семье – детях, отце, матери – мы часто бываем пристрастны. И это правильно, ибо любовь в семье безусловна. Вспоминая о друзьях, мы отдаем им светлую радость, ибо любовь позволяет видеть человека таким, каким его задумал Создатель. Думая о Родине, смешиваем в сердце самые разные горячие эмоции – от восторга до боли и надежды.

В моих чувствах к Пушкину соединилось всё. В них нет только равнодушия, ибо равнодушие лишено любви. Мы не пересеклись во времени с Александром Сергеевичем, но его стихи открывают мне мысли, улыбки, страдания и мечты поэта – тот мир, где есть желанные часы творчества, задушевные друзья, мстительные враги, мучительно счастливая любовь, трагическая дуэль – и нет места равнодушию.

– Светлана, вы человек творческий. Хотелось бы знать ваши интересы. Вы читаете книги или вам хватает, как многим сейчас, телевидения и интернета?

– Предпочитаю книги, а вместо телевидения лучше схожу в лес, на море, в горы, пообщаюсь с природой или друзьями.

– Вы верите только своим глазам?

– Ну, ещё классикам литературы. Они дают нравственную прививку, которая гораздо значимей медицинской.

– А каким современным писателям, например, можно верить?

– Самый поразительный, на мой взгляд художника, автор последних лет – Паола Волкова. В её книге «Мост через бездну» удивительно переплетаются размышления о разных видах искусства. Мыслит она необычно широко, связывая показывая общность, глубинную суть, контрасты творческих личностей разных стран и эпох.

– Ваши любимые поэты? Кроме Пушкина, естественно.

– Омар Хайям, Гарсиа Лорка. Николай Гумилёв. Арсений Тарковский. Давид Самойлов. Из современных – Юрий Лорес, Вадим Егоров и ушедший не так давно Сергей Каплан.

– Что цените в поэзии, в книгах?

– У меня разное восприятие поэзии и прозы. В прозе – когда автор не просто рассказчик, но искренний собеседник, и ты становишься соучастником изображённых событий. В поэзии до сердца доходит образность.

– Любимые художники?

– Поскольку я училась в Абрамцево, то это художники «Абрамцевского братства»: Валентин Серов, Василий Поленов, Константин Коровин, Михаил Нестеров, Исаак Левитан, Михаил Врубель…

– Что такое талант? Есть ли в Школе искусств среди ваших учеников особо одарённые дети?

– Конечно, есть. Но надо разграничивать разные понятия – талант и ремесло. Школа искусств не кузница талантов, а творческое пространство для общения и самовыражения. Научить рисовать, лепить возможно почти всех, открыть мир прекрасных образов можно многим. Талант иногда даже помеха – таким детям легко всё даётся, они перестают его ценить. Вот почему талантливых детей я учу работать и уважать свой дар. Кстати, любовь – это тоже талант.

– Ну, раз уж мы заговорили о любви, назовите ваш любимый цветок.

– Одуванчик. Как символ изменчивости мира. Он привязан к земле, но одновременно и может летать. Мы, люди, такие же!

– Довольны ли вы собственной жизнью?

– Нет! Вижу, что часто тратила время зря, на пустяки, вернее на то, что, став взрослее, считаю пустяками.

– А именно?

– Лишние бытовые хлопоты, ненужная болтовня…

– А что лично вы более всего цените в жизни?

– Время!

– Согласна! Кто-то из великих сказал, что из времени соткана жизнь. А есть ли, по-вашему, в жизни конкретного человека какая-то особая цель? Или нужно жить просто, как Судьба укажет или подскажет?

– Цель? Наверное, всё-таки нет её, особой и неповторимой. Есть движение. А в пути всегда появятся варианты дорог, желания и цели… Я не фаталист, но в знаки Судьбы интуитивно верю. Нужно прислушиваться к себе, к внутреннему голосу.

– Но есть ли всё-таки то, что главнее прочего? Может быть амбиции? Карьера? Ведь, по сути, слово карьера имеет не только негативный смысл.

– Как и в семье, так и в жизни, в работе, и особенно в работе и общении с детьми, главное – терпение!

– А в любви?

– Доверие.

– Ох, опасное это качество – доверие. Не боитесь, что могут обмануть?

– Доверие связано со своим собственным внутренним ощущением любви. Если сам можешь обмануть, значит, и другим не доверяешь.

А какой бы главный совет вы дали людям?

– Спешите жить, но без суеты!

– Резонно! Светлана, сейчас любят спорить о прошлом, об СССР. Вы ещё как раз захватили это время. На ваш взгляд, лучше ли для народа, для страны был тот период, который называли социализмом? Или нынешний капитализм лучше?

– Во-первых, не люблю споры. А во-вторых, я далека от политики осуждения. Что-то было и лучше.

– И что же это?

– Отношения между людьми были добрее. Сейчас границы открыты, товаров полно, а человек потерялся среди гаджетов. Мы меньше разговариваем друг с другом. Меньше молчим вместе. Не дружим, а приятельствуем.

– Вы сказали, что не любите спорить. Что же тогда делаете, если не согласны с чьим-то мнением?

– Отнюдь не переубеждаю, но если человек агрессивен, увеличиваю дистанцию между нами. Однако не вычёркиваю из своей жизни. У него просто другой жизненный опыт, и он имеет полное право на другое мнение.

– Знаю, что в какой бы школе вы ни работали, вас любят дети. Увидев, бросаются к вам, окружают, обнимая с возгласами радости. Почему так?

– Дети живут больше интуицией, чувствами, видят то, что взгляд взрослых уже не замечает. Думаю, они угадывают в моей душе друга и… ребёнка.

– Любимое место отдыха?

– Там, где можно ходить пешком. Люблю горы!

– А если шире?

– В любом месте мира есть мои любимые места, я уверена в этом, вот добраться бы! В Сочи это каньоны рек, Красная Поляна! Незабываемые пейзажи! А Персеиды в горах в августе – потрясающе красивое зрелище, когда небо звездными брызгами обрушивается на тебя!

– А за рубежом?

– Во Франции видела уникальное место – Сан Мишель, старинный замок, который во время прилива становится островом… Фантастическое зрелище: вода прибывает со скоростью скачущего всадника.

– Ваш взгляд на будущее… Чего в нём больше – оптимизма или пессимизма?

– Конечно оптимизма. Пока есть на свете дети, иначе нельзя. Сомнениями и мыслями о худшем мы разрушаем их будущее.

– А катаклизмы, которых всё больше на Земле, вы учитываете? Ядерная война? Нашествие пришельцев? Апокалипсис? Что предпочитаете?

– А телевизор выключить не пробовали? Ещё можно под одеяло с головой… Если серьёзно, то нам этими страшилками заменяют реальную угрозу. Умирают пчёлы, гибнут леса, страдают воды – вот о чём я реально беспокоюсь.

– Когда вам особенно тяжко на душе, что спасает?

– Созерцание гор. Я участвовала в горных походах. Все трудности пути кажутся мелкими на фоне их величия. Они дают силы и вдохновение.

* * *

Так мыслит, так относится к жизни моя собеседница, преподаватель Школы искусств, художник и поэт. И просто хороший светлый человек по имени Светлана.

Есть такое утверждение, что имя человека частично отражает его внутреннюю суть и даже как-то влияет на судьбу. И я уверена: в этом утверждении – правда.

Элла Лякишева, филолог, журналист и просто… мама.О, где б судьба не назначалаМне безыменный уголок,Где б ни был я, куда б ни мчалаОна смиренной мой челнок;Где поздний мир мне б ни сулила,Где б ни ждала меня могила, —Везде, везде в душе моейБлагословлю моих друзей.А. Пушкин. Из «Путешествия Онегина».

Проза

Феномен золотой рыбки

У всех свой Пушкин.

Мой начался с Золотой рыбки. Бабушка, которая в детском саду нянчила ещё довоенных детей, читала мне Пушкина перед сном. Читала, зевая, изредка постукивая спицами, поправляя очки и гребенку в седых, но густых волосах. Половину слов я не понимала.

– «Смилуйся, государыня рыбка»… Пластмассовая рыбка-игрушка у меня была, это слово я знала, а «смилуйся, государыня» шло к рыбке в придачу и было так мелодично, что казалось шлейфом из пузырьков и солнечного света.

– «Почернело синее море» – это знакомо. Море было в десяти минутах ходьбы от дома. Меня туда водили, и каждый раз оно было новым.

– «Много ли в корыте корысти?» – Это такая скороговорка, её приятно повторять, она перекатывается на языке, поется на все лады.

Когда я повзрослела, меня занимало, почему Дед не выпросил у рыбки более покладистую бабку? Я ведь тогда ещё не знала, что «мы в ответе за тех, кого приручили».

В университете в период, когда у девчонок активизируется часть мозга, которая отвечает за интеллект, вопрос о рыбке снова меня занимал. А потом уже, знаете, не до мозга – начинается личная жизнь. Кто-то вообще не распечатывает эти соты знаний, довольствуясь пыльцой: сдал и забыл.

Я ломала голову: а вдруг образ рыбки у Пушкина это христианство, как в римские времена катакомбной церкви. Смиренный старик просил земных благ для своей половинки и получал их. Но когда гордыня у старухи зашкалила, гнев Божий аннулировал всё подаренное: мол, знай своё место.

Наш учитель философии, добродушный толстяк с большими дефектами речи, слова которого звучали, как птичьи трели, меня не понял. Он сразу на первом уроке предупредил: «Если я говорю фы-ши-хы-сы – это не фы-ши-хы-сы, а хы-фы-сы-ши.

Мы привыкли и концу первой пары довольно сносно его понимали. Мою теорию он высмеял и назвал псевдопафосной. «Это о фадности, всего лишь о селовесецкой фадности!». Я ещё раз про себя удивилась, как он похож на говорящего попугая, и надолго выкинула сказку из головы.

Вышла замуж я в 19 лет, а когда сыну исполнилось семь, прабабушка подарила ему «Сказки» Пушкина, и меня снова стал занимать этот вопрос.

Но сынишка объяснил очень просто: «Всё хорошее кончается, нельзя привыкать к чудесам!»

А вот когда мы прожили с мужем 30 лет и 3 года, вплотную приблизившись к возрасту Деда и Бабки, у меня появилась новая теория.

Она прядёт свою пряжу, он чинит рыбацкие сети – и это нити одной судьбы. Гениально! Мы решили отпраздновать эту дату. Побродить по пляжу вдоль кромки прибоя. Купили у бородатых рыбаков мелкой, остро пахнущей рыбки. Я вручила мужу вместо невода связанный мною шарф, а он мне – новую сковородку вместо корыта.

На ней мы пожарили рыбёшку прямо на пляже – там, где в море впадает река. Был у нас такой дикий пляж под названием Лего. Чтобы берег не размывало штормами, строители набросали бетонных блоков, почему-то цветных: жёлтых, белых, голубых, а часть блоков так и осталась лежать на берегу. Как конструктор для детей великанов.

Волны выносили достаточно веток для костра. Жадные языки огня облизывали сковородку, пытаясь добраться до рыбёшки, ветер им мешал, бросая песок.

Я сидела и незаметно разглядывала лицо мужа, обрамленное бородкой и усами модного сейчас цвета «соль с перцем», что означает естественную седину. Видела морщинки, которыми время заштриховало лицо. Уши с возрастом стали крупнее и тверже. За столько лет, прожитых вместе, мы изменились, каждый прошёл свой путь.

И в юности не очень похожие, мы сейчас были противоположны почти во всем. Он сова – я жаворонок. Он раздражительный и циничный – я беззаботная оптимистка. Для него жизнь – труд и преодоление, для меня – дар и чудо.

Даже готовили мы иногда отдельно. Он любил вкусно и разнообразно вкушать жареное, а мне было достаточно простой, неприхотливой еды. Я считала его занудой, он меня легкомысленной. Особенно различия касались воспитания детей: я называла его методы людоедско-драконовскими, он мои – попустительски-мягкотелыми.

Как наши дети выдержали этот диапазон родительских чувств? Как-то выросли и даже гордятся нами с лёгкой долей иронии. Конечно, общаясь, мы кое-что переняли друг у друга. Я научилась иногда твердо говорить «Нет!» и ворчать. Он иногда с отвращением ест кашу «геркулес».

А вот костер, природа – это наше общее студенческое прошлое. Кого хотел видеть во мне двадцатитрёхлетний талантливый молодой человек? Мать его детей? Подругу по путешествиям в разные красивые места? Соратницу в творчестве?

Все мы были тогда максималистами, и любви хотелось такой, как в книгах, и цитаты выписывали яркие: или всё или ничего. Его я видела знаменитым художником в мастерской, или вдохновенным священником, разжигающим огонь Веры, или лесником на дальней заимке, мужественным и героическим на страже богатств природы.

Сама готовилась жертвенно быть второй – вдохновлять и помогать. А вот, значит, не вдохновила, ведь при мне он стал таким, как сейчас – упрямым, недоверчивым, скупым на чувства. И жизнь у нас хоть интересная, но всё-таки довольно обычная.

То идеальное, что мы представляли, ещё витает призрачной недосягаемой синей птицей в глубинах подсознания. А течение жизни сносит нас ниже цели, и ничего с этим не поделать.

Так думала я, наблюдая, как река впадает в море, бурлит и борется с его приливом. И не может ничего сделать. Поэтому просто соединяет с ним свои воды.

Рыба на сковородке шкворчала, вкусно пахла специями: лавровым листом, розмарином. Перья заката медленно опускались к горизонту и тонули. Жареная рыба казалась золотой от масла и оранжевого солнца.

И вдруг на меня нашло озарение: Золотая рыбка – исполнительница желаний в другой реальности. Она дала деду с бабкой то, что им хотелось, о чём затаённо мечталось в молодости.

Деду – возможность стать на время героем, выполнить нереальные желания своей любимой, соответствовать её идеалу.

Бабке – получить идеальную любовь, жертвенную, как в сказке. Но это ненадолго… А вывод? Надо расстаться с амбициями и разрушить иллюзии! Хотя это больно…

Я глубоко вздохнула, протянула руку и разгладила пальцем морщину меж кустистых бровей моего «старика». Ах, так хочется верить, как в юности, что впереди всё лучшее! Но всё лучшее сейчас со мной рядом – мой человек, моё море, моя жизнь…

Угли понемножку остывали, поигрывая алыми огоньками. Закат тоже менял краски на холодные фиолетовые и сиреневые оттенки. Перед уходом я подбежала к морю, окунула пальцы в пену убегавший волны. И поверьте, увидела маленькую рыбку, скользившую меж камней.

«Ничего не сказала рыбка, лишь хвостом по воде плеснула…».

Ах, Пушкин! Какой ты всё же хитрец!

Цветы утраты

Моя мама не похожа на других мам. Другие, возвращаясь с работы, приносят тяжелую сумку с продуктами. Сумка моей мамы тоже тяжелая – от тетрадок с сочинениями.

Моя мама – учитель литературы и пушкинист. В детстве это слово казалось мне не очень красивым. Как машинист или пофигист. Совсем не передающим его смысл.

Но как иначе назвать человека, который очень любит Пушкина? Мама и выглядела как девушки его времени: бледное лицо с легким румянцем, светло-каштановые кудряшки над ушами, прямая спина, неторопливость походки. Только платье пушкинской эпохи надеть и не отличишь от сестёр Осиповых-Вульф, например.

Когда я была маленькой, то думала, что отец должен ревновать её к поэту. Ведь когда она говорила о нём, её мечтательные карие глаза вспыхивали вдохновением и любовью. Но папочка почему-то терпел этого третьего – после него и сына – мужчину в семье.

Редко-редко, когда я чего-то теряла или не могла найти ответа на вопрос, он мог, вздохнув и пошевелив густыми бровями, попрекнуть меня: «Не знаешь? А кто знает, Пушкин?». И я оглядывалась в испуге: вдруг мама услышит и обидится…

Я много читала, в детстве у меня была интуитивная грамотность. Это когда смотришь на слово, и, если его внешний вид нравится, значит, ошибок нет. А если что-то цепляет, значит, буква не та. Как-то так…

Класса с пятого я помогала маме проверять сочинения, подчеркивая карандашом ошибки. Кое-какие ляпы мы записывали в блокнотик и хохотали. Много было и про Пушкина.

Например, «Пушкин приехал в Болдино и обОлдел». Или:

«Арина Родионовна знала наизусть много сказок Пушкина и читала их маленькому Саше».

А вот в стиле ужастика:

«Глубокий старик Державин благословил Пушкина из гроба».

Бывали и такие фразы, что мама за голову хваталась.

Меня она ругала за почерк: признаюсь, он у меня даже не «как курица лапой», а каллиграфическое безобразие.

В годы моей учёбы уже не было чистописания, а ведь лицеисты несколько часов в неделю посвящали этому предмету.

А какие у Пушкина черновики! Буквы – бусины, буквы – трава на ветру, вдохновенные зачеркивания, строчки – как волны прибоя…

А профили и прекрасные ножки!? Эти страницы можно вставлять в рамочку как самостоятельное произведение искусства: не черновик, а полноценный арт-объект.

Сам он жил набело, без черновиков. Жил – горел, совершал необдуманные поступки, писал ядовитые эпиграммы, ревновал, верил в народные приметы. Ценил верную дружбу.

Помню, мы с Валеркой навещали заболевшего одноклассника. Маленький, вихрастый, весь просветлённый от болезни Серёга лежал в постели с закутанным горлом и температурил. Мы неудобно пристроились на одной табуретке.

Друга было жалко, но что делать, мы не знали. Валерка протянул Серёжке большое красное яблоко. Тот осторожно его укусил, стараясь на нас не дышать. Не знаю, что на меня нашло, но я взяла яблоко из рук опешившего Серёги и, как ни в чём не бывало, тоже откусила кусочек.

Валерка понял меня, принял эстафету, сочно хрустнул и передал яблоко Серёге. Так мы и ели это румяное яблоко по кругу. А наши тени на стене от настольной лампы были очень похожи на профили лицеистов.

Когда Сергей поправился, мы учились фехтовать гибкими ивовыми прутьями. У Пушкина было подпольное имя Сверчок, а у меня Светляк. Светлячок.

Мама в моём классе преподавала литературу и могла рассказывать о Пушкине и его друзьях так, словно они учились в соседнем классе.

Это из-за Пушкина мы с подругой пошли учиться бальным танцам. Партнеров, правда, не нашли – пришлось по очереди изображать то даму, то кавалера. Целый год выдержали, даже осилили медленный вальс.

День рождения у мамы в ночь перед Рождеством, и мне казалось, что она должна была любить Гоголя, но судьба распорядилась иначе: в нашу семью вошёл Пушкин.

Две полки книг о нём были над письменным столом. Конечно же, его произведения, биографии друзей, открытки, рисунки и письма. Вот это последнее казалось мне нечестным: зачем же читать чужие письма?

Вспомнилось письмо, написанное мной соседу по парте: да я бы от стыда сгорела, если бы кто его прочитал!

Ещё у нас был Пушкинский клуб. Мы собирались в маленькой комнатке, где сами на стене рисовали героев его сказок.

Мама устраивала нам викторины, чтения, посиделки с чаем, и это было совсем не скучно. Сколько тайн мы узнали, сколько волнений пережили!

Много могу рассказывать о детстве и Пушкине, потому что боюсь дойти до страшной темы его смерти. Портрет Дантеса я порвала! Вот гадёныш, неужели не понимал, кто стоял напротив него у роковой черты, неужели так хладнокровно мог стрелять в великого поэта России?

Перед этой гибелью уходили темы любви и природы – эта трагедия была безвозвратной потерей – первой, с которой невозможно примириться.

Кусая карандаш, я писала стихи на смерть Пушкина, с яростью, до дыр ставя точки и тире:

А я, как во сне, бегу…Почти не дышу – спешу.Бегу, руками машу,Как птиц, отгоняя смерть.А я всё бегу, бегу…– Постой, подожди! – прошу.А он лежит на снегу.И мне уже не успеть…

Ах, если бы Наталья Николаевна не была так близорука! Разминулась с Пушкиным, который спешил на дуэль. А ведь их пролётки пролетели совсем рядом! Она поехала в жизнь, а он – к вечности…

Теперь я перескочу через года. Мама по-прежнему пушкинист, читает новые изыскания и охает: «Представляешь, предполагают, что «Конька-горбунка» написал Пушкин и отдал рукопись молодому Ершову, которого цензура не так строго проверяла. Что-то я сомневаюсь…».

Или совсем недавно «огорошила»:

– Представляешь, первым русским произведением на японском языке была «Капитанская дочка». 1883 год. Переводчик – Такасу Дзискэ назвал повесть «Ка-син тё-си-року»…