Зазеркалье

Петр Сойфер

Зазеркалье

Введение. Другая сторона стекла

Есть момент, который никто из нас не помнит – но который изменил всё.

Вам несколько часов от роду. Мир вокруг – это хаос световых пятен, давлений, температур и звуков, у которых ещё нет имён. И вдруг над вами склоняется лицо. Оно движется, оно тёплое, оно издаёт звуки особой тональности. И что-то внутри вас – что-то древнее, встроенное за миллионы лет раньше, чем появился язык – начинает это лицо копировать.

Вы ещё не знаете, что у вас есть лицо. Но ваши губы уже повторяют движение чужих губ.

В этот момент рождается не только ребёнок. Рождается Зазеркалье.

Внутренний мир образов – не метафора и не поэтический образ. Это нейробиологическая реальность, психологическая структура и социальный феномен одновременно. Каждый из нас носит внутри себя целую вселенную отражений: людей, которых мы знали и которых никогда не видели, правил, которые нам передали и которые мы придумали сами, страхов, желаний, запретов и разрешений – всего того, что сформировало нас задолго до того, как мы начали себя осознавать.

Эта книга – путешествие туда.

Мы начнём с нейрона. Одного маленького нейрона, который вспыхивает одинаково – и когда вы делаете что-то сами, и когда видите, как это делает другой человек. Именно с него начинается история о том, как внешний мир становится внутренним, как чужое лицо становится частью вашего "я", как общество поселяется внутри каждого из нас – не снаружи, а в самой архитектуре нашего восприятия.

Мы воспользуемся картами трёх разных исследователей. Джакомо Риццолатти покажет нам, как мозг устроен для резонанса с другим человеком. Дональд Винникотт и Мелани Кляйн проведут нас через лабиринт ранних объектных отношений – туда, где формируются первые образы людей, живущих внутри нас. А идея референтных групп объяснит, как сугубо личное внутреннее пространство оказывается населено персонажами, которых нам никто не предлагал выбирать.

Но прежде всего – это книга о том, что происходит, когда образы начинают жить своей жизнью. Потому что они живут. У них есть логика выживания, конкуренция за внимание, альянсы и конфликты. Образ строгого отца внутри сорокалетнего мужчины может оказаться сильнее его собственного голоса. Образ идеального тела, имплантированный журналом в пятнадцать лет, способен управлять пищевым поведением в сорок пять.

Наш внутренний мир – это не тихий музей воспоминаний. Это живая система.

И понять её устройство – значит впервые по-настоящему взглянуть на то, кем мы являемся.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Как строится внутренний мир

Глава первая. Нейрон, который умеет сочувствовать

Сцена

Марина сидит в кресле напротив своей трёхлетней дочери и ест воображаемый суп. Она набирает его воображаемой ложкой, дует, морщится от горячего, облизывает губы. Дочь смотрит на неё с абсолютной серьёзностью – а потом делает то же самое. Ложка, дуновение, гримаса, облизывание.

Обе смеются.

Марина думает, что играет с ребёнком. На самом деле она демонстрирует нам одно из самых фундаментальных свойств человеческого мозга – свойство, которое было открыто совершенно случайно, в итальянской лаборатории, благодаря мороженому.

Случайное открытие

Парма, начало 1990-х годов. Лаборатория нейрофизиолога Джакомо Риццолатти изучает двигательную кору макак-резусов. Каждый нейрон подопытной обезьяны подключён к тончайшим электродам, которые фиксируют его активность. Задача скучная и кропотливая: понять, какие нейроны отвечают за какие движения руки.

В один из дней лаборант вернулся с обеда, держа в руке рожок с мороженым. Обезьяна наблюдала за ним. И в этот момент электроды зафиксировали активность – в тех самых нейронах, которые должны были молчать. Тех, что отвечали за движение руки ко рту.

Обезьяна не двигалась. Она только смотрела. Но её нейроны вели себя так, словно она сама тянулась к мороженому.

Риццолатти поначалу решил, что произошла ошибка. Но ошибка повторялась снова и снова, воспроизводилась в строгих экспериментальных условиях, и в 1992 году команда опубликовала результаты, перевернувшие представления о природе социального познания. Нейроны, которые они описали, получили название зеркальных – и это оказалось одним из самых точных названий в истории нейронауки.

Что такое зеркальный нейрон

Зеркальный нейрон – это клетка, которая активируется в двух совершенно разных ситуациях: когда животное или человек выполняет действие и когда оно наблюдает за тем, как то же действие выполняет кто-то другой. Иными словами, с точки зрения этих нейронов, делать и видеть, как делают – это в каком-то смысле одно и то же.

Важно сразу оговориться: прямые аналоги нейронов Риццолатти у людей найти технически сложнее – нельзя вживлять электроды в кору живого человека ради эксперимента. Однако данные нейровизуализации убедительно показывают: у людей существуют системы с функционально аналогичными свойствами. Прежде всего это зоны премоторной коры и нижней теменной дольки – области, которые активируются при наблюдении за целенаправленными действиями других людей.

Но зеркальная система у людей пошла значительно дальше, чем у обезьян. Она распространилась на эмоции.

В 2003 году Бруно Висмара и его коллеги показали: когда человек наблюдает, как другому причиняют боль, активируются те же зоны, что и при собственной боли – в частности, передняя поясная кора и островковая доля. Когда мы видим чужое отвращение, наша инсула – центр собственного отвращения – вспыхивает в ответ. Когда наблюдаем чужой страх, наша миндалина реагирует.

Нейробиолог Витторио Галлезе назвал это явление "общим пространством действий": между двумя людьми существует нейронный мост, по которому в обе стороны течёт не информация о другом человеке, а буквально – симуляция его опыта внутри нашего мозга.

Мы не понимаем других людей. Мы их воспроизводим.

Младенец и лицо матери

Теперь вернёмся к тому моменту, с которого мы начали – к новорождённому.

Эндрю Мельтзофф из Вашингтонского университета в 1977 году провёл ставший классическим эксперимент: он показывал новорождённым детям – некоторым из них было всего 42 минуты от рождения – простые мимические жесты: высунутый язык, открытый рот, вытянутые губы. Дети имитировали их. Это означает, что зеркальные механизмы работают буквально с первых минут жизни – ещё до того, как младенец мог чему-либо научиться через опыт.

Но что происходит при этом с точки зрения формирования образов?

Когда мать смотрит на младенца и улыбается – у ребёнка активируются зоны, связанные с улыбкой. Его лицо повторяет мамино выражение. Одновременно активируются зоны удовольствия: совпадение, резонанс, синхронность – это само по себе награда. Мозг закрепляет связь: "это лицо – это хорошо".

Но это ещё не образ. Это пока только нейронный резонанс.

Образ возникнет позже – когда повторяющийся опыт взаимодействия с конкретным лицом начнёт складываться в устойчивую внутреннюю структуру. Когда мозг научится предвосхищать: что будет, если я заплачу? Что случится, если я улыбнусь? Как это лицо реагирует на мой голос?

Именно здесь нейробиология встречается с психоанализом – и передаёт ему эстафету.

Зеркало как основа "я"

Дональд Винникотт написал в 1967 году небольшую, но революционную статью "Роль зеркала матери и семьи в развитии ребёнка". Он ещё ничего не знал о зеркальных нейронах – до их открытия оставалось двадцать пять лет. Но он описал ровно то же явление с другой стороны.

Его центральная идея: лицо матери – это первое зеркало ребёнка.

Когда мать смотрит на младенца, она отражает его обратно к нему самому. Её лицо говорит: "ты расстроен", "ты доволен", "ты устал" – не словами, а мимикой, тоном, ритмом движений. Ребёнок, глядя в мамино лицо, видит себя. Точнее – видит интерпретацию себя.

Если мать достаточно чуткая – Винникотт использовал термин "достаточно хорошая мать", намеренно снижая планку с идеала до реалистичного – ребёнок получает обратно точное, слегка переработанное отражение своего состояния. Это формирует у него ощущение, что его внутренние состояния реальны, познаваемы и выносимы.

Если мать по каким-то причинам не может этого делать – поглощена депрессией, тревогой, собственной болью – ребёнок видит в её лице не себя, а её. Он видит тревогу там, где нет повода для тревоги. Он видит пустоту там, где ожидал отклика. И первый внутренний мир начинает строиться на искажённой основе.

Это не вина матери – это трагедия передачи. Но именно здесь закладывается первый кирпич мира образов.

От резонанса к образу: нейронный механизм интернализации

Как именно повторяющийся опыт превращается во внутренний образ – не просто воспоминание, а живую, активную структуру?

Здесь ключевую роль играет принцип, сформулированный нейропсихологом Дональдом Хеббом в 1949 году: нейроны, которые возбуждаются вместе, связываются вместе. Каждый раз, когда определённый опыт повторяется, нейронные связи, ответственные за него, укрепляются. Воспринимаемый образ матери, эмоциональный отклик на неё, поведенческая реакция – всё это постепенно связывается в единую нейронную сеть.

Психоаналитики называют результат этого процесса внутренним объектом. Нейробиологи говорят о нейронной репрезентации. Суть одна: у ребёнка формируется внутренняя модель другого человека – не копия, не фотография, а функциональная структура, которая продолжает работать даже в отсутствие реального человека.

Мама ушла из комнаты. Но мама внутри – осталась.

И именно эта внутренняя мама будет определять, как ребёнок переживает одиночество, ожидание, тревогу разлуки. Именно она – а не реальная женщина, которая в соседней комнате – станет первым жителем внутреннего мира. Первым обитателем того пространства, которое мы будем исследовать на протяжении всей этой книги.

Глава вторая. Население Зазеркалья

Теория объектных отношений и первые образы

Сцена

Антону четыре года. Он сидит на полу и разговаривает со своим плюшевым медведем – сердито, напористо, явно воспроизводя чей-то голос. "Я же сказал – убери игрушки. Сказал – убери. Ну всё, тогда без мультиков". Медведь молчит, как и положено медведю. Антон вздыхает, берёт его за лапу и говорит уже другим голосом, тихим: "Ладно. Потом уберёшь".

Мать наблюдает из коридора и улыбается: смешно, как дети копируют взрослых.

Но происходящее – не копирование. Антон не копирует отца. Он его переваривает.

В этой сцене с медведем совершается тихая, невидимая, грандиозная работа: ребёнок берёт реального человека из внешнего мира и превращает его в структуру внутри себя. Структуру, которая будет жить в нём десятилетиями – и которая, возможно, однажды заговорит его собственным голосом, когда он сам станет отцом.

Теория объектных отношений – это попытка описать именно этот процесс. И она остаётся одной из самых точных карт внутреннего мира, которые нам удалось составить.

Почему "объект" – и что это вообще значит

Термин сбивает с толку. В психоанализе "объект" – это не вещь. Это любой человек или его часть, на которую направлено влечение или эмоциональное отношение. Мать – объект. Отец – объект. Грудь матери – объект, причём в теории Кляйн – первый и важнейший.

Такая терминология возникла не из желания обезличить людей. Она отражает реальность: младенец поначалу не воспринимает мать как целостную личность со своей внутренней жизнью, историей, усталостью и мечтами. Он воспринимает её функционально – как источник тепла, питания, успокоения или, напротив, фрустрации и боли. И его психика работает с этими функциями раньше, чем научится работать с личностью.

Слово "отношения" в названии теории – ключевое. Психика формируется не сама по себе и не под влиянием безликих "факторов среды". Она формируется в отношениях с конкретными людьми – и эти отношения оставляют внутри нас не просто воспоминания, а живые структуры, которые продолжают эти отношения воспроизводить.

Говоря языком этой книги: первые объектные отношения – это строительные леса внутреннего мира.

Мелани Кляйн: мир, разделённый надвое

Мелани Кляйн работала с детьми в те годы, когда никто ещё не считал психоанализ подходящим инструментом для работы с маленькими пациентами. Она наблюдала их игру, слушала их фантазии – и пришла к выводам, которые поначалу показались коллегам чрезмерными, а потом оказались пророческими.

Её главное открытие касается самого раннего периода жизни – первых недель и месяцев. Кляйн назвала его параноидно-шизоидной позицией – термин пугающий, но описывающий совершенно нормальный и универсальный этап развития.

Суть проста: младенец не может удерживать в психике противоречие. Грудь, которая приносит молоко и тепло – хорошая. Грудь, которая не появляется, когда он голоден, или исчезает раньше времени – плохая. Психика ещё не умеет сказать: "это один и тот же объект, который иногда даёт, а иногда не даёт". Вместо этого она делает проще и безопаснее: расщепляет. Есть абсолютно хорошая грудь и абсолютно плохая. Добрая мама и злая мама. Идеальный мир и мир угрозы.

Это расщепление – не патология. Это первый способ организовать хаотичный опыт. Разделить мир на "безопасное" и "опасное" – это нейробиологически древняя стратегия, которая работает задолго до того, как кора мозга научится нюансировать.

Но Кляйн описала и следующий шаг – то, что она назвала депрессивной позицией. Примерно к четвёртому-шестому месяцу жизни ребёнок начинает понимать нечто важное: хорошая мама и плохая мама – это один человек. Мама, которую он любит, и мама, которую он в фантазии "атаковал" своей злостью, когда она не приходила – одна и та же женщина.

Это открытие – маленькая трагедия. Первая встреча с амбивалентностью. Первое переживание вины: я злился на того, кого люблю. И первое переживание заботы о другом: надо беречь маму, потому что она ценна – даже когда я на неё сержусь.

Кляйн называла способность выносить эту амбивалентность признаком психологической зрелости. И она была права: многие взрослые люди так и не достигают этой позиции полностью. Они продолжают расщеплять – делить людей на абсолютно хороших и абсолютно плохих, влюбляться без остатка и ненавидеть без пощады, идеализировать – и обрушиваться в разочарование.

Во внутреннем мире таких людей живут не сложные, противоречивые образы реальных людей – а герои и злодеи.

Рональд Фэйрберн: я ищу не удовольствие – я ищу тебя

Шотландский психоаналитик Рональд Фэйрберн сделал шаг, который поначалу казался ересью в рамках классического фрейдистского мышления. Фрейд полагал, что главный двигатель психики – это влечение к удовольствию, а объекты нужны нам лишь как средство его получить. Фэйрберн возразил: нет. Психика с самого начала ориентирована не на удовольствие – а на отношения. Мы ищем не удовлетворения потребности, мы ищем контакта с другим человеком.

Это разграничение имеет огромные последствия для понимания внутреннего мира образов.

Если Фрейд прав, то внутренние образы других людей – это просто следы опыта получения или неполучения удовольствия. Если прав Фэйрберн – то эти образы являются самостоятельной ценностью. Человек держится за внутренний образ плохой матери не потому, что мазохист, а потому что любой образ матери лучше, чем её отсутствие. Лучше иметь внутри себя тревожную, критикующую маму, чем не иметь ничего.

Именно этим объясняется один из самых парадоксальных клинических феноменов: люди, выросшие в дисфункциональных семьях, нередко воспроизводят те же отношения во взрослой жизни – не потому что "привыкли к плохому", а потому что их внутреннее пространство населено именно этими образами. Они знакомы. Они предсказуемы. Они – дом, каким бы неуютным этот дом ни был.

Фэйрберн описал, как психика справляется с "плохим объектом" – с родителем, который причиняет боль, отвергает, пугает. Психика не выбрасывает этот образ. Она его интернализирует – берёт внутрь – и там расщепляет на части, пытаясь сохранить хоть что-то хорошее. Одна часть образа становится "возбуждающим объектом" – тем, что обещает любовь и никогда не даёт её в полной мере. Другая – "отвергающим объектом", источником внутренней критики и унижения.

И вот здесь возникает нечто принципиально важное: эти интернализированные образы начинают разговаривать. Внутренний критикующий голос – это не абстракция. Это чаще всего вполне конкретный человек из прошлого, чей образ поселился внутри и продолжает произносить те же слова, что произносил когда-то вслух.

Внутренний мир – не тихое место.

Винникотт: переходный объект и первое творчество

Если Кляйн описала драму ранних отношений, а Фэйрберн – механизм интернализации плохого опыта, то Дональд Винникотт добавил нечто, без чего картина была бы неполной: он описал пространство между.

Винникотт заметил, что дети часто привязываются к какому-нибудь предмету – уголку одеяла, плюшевому животному, определённой мелодии – с необычной интенсивностью. Этот предмет успокаивает в отсутствие матери, помогает засыпать, становится незаменимым. Винникотт назвал его переходным объектом и увидел в нём нечто глубокое.

Переходный объект не является ни матерью, ни самим ребёнком. Он существует в промежуточном пространстве – том, что Винникотт назвал "потенциальным пространством" или пространством игры. Это зона, где внешнее и внутреннее ещё не разделены жёсткой границей, где "моё" и "не моё" могут сосуществовать.

Именно в этом пространстве, по Винникотту, рождается вся культура – искусство, религия, философия, наука. Все они являются формами того же самого: человек берёт что-то из внутреннего мира и помещает его во внешний, придавая ему форму, которую могут воспринимать другие. Актёр, писатель, учёный – все они делают то же, что четырёхлетний Антон с медведем: населяют внешний мир фигурами из своего внутреннего пространства.

И здесь Винникотт произносит фразу, которая могла бы стать эпиграфом к этой книге: "Именно в игре, и только в игре, ребёнок или взрослый человек способен быть творческим и использовать всю свою личность. И именно в творчестве человек открывает себя".

Богатство внутреннего мира – это богатство потенциального пространства. Чем разнообразнее образы, населяющие его, чем свободнее отношения между ними, тем более сложные и живые создания способен породить человек – в любом творчестве, в любых отношениях, в любом разговоре.

Референтные группы: когда внутренний мир заселяется снаружи

До сих пор мы говорили о самых ранних жителях внутреннего пространства – тех, кто поселился там в первые месяцы и годы жизни, когда выбора не было никакого. Мать, отец, первые опекуны – они вошли в него не по приглашению.

Но человек растёт. И его внутренний мир продолжает заселяться – теперь уже более сложными, менее индивидуальными, но не менее властными обитателями. Это образы групп.

Американский социолог Герберт Хайман ввёл понятие референтной группы в 1942 году, изучая, с кем люди сравнивают себя, оценивая своё положение в обществе. Но идея оказалась значительно глубже, чем социальное сравнение. Референтная группа – это группа, на которую человек ориентируется при формировании своих ценностей, норм поведения и самооценки. Причём необязательно группа, к которой он реально принадлежит.

Подросток из рабочего района, зачитывающийся книгами об учёных и мечтающий об университете, уже несёт внутри себя образ академического сообщества – группы, к которой он не принадлежит, но с которой себя идентифицирует. Этот образ влияет на его речь, его интересы, его самооценку так же реально, как влияли бы реальные члены этой группы.

Роберт Мертон, развивая идею Хаймана, показал: референтные группы бывают двух видов. Нормативные – те, чьи стандарты мы принимаем как ориентир для собственного поведения. И сравнительные – те, с кем мы себя сравниваем, оценивая свои достижения, внешность, успех.

Образы референтных групп интернализируются по тем же механизмам, что и образы первичных объектов – только позже и через более сложные каналы. Подросток не просто знает, что "крутые ребята" в его школе одеваются определённым образом. Он несёт внутри себя их оценивающий взгляд – и этот взгляд сопровождает его в примерочной кабинке спустя двадцать лет.

Именно с этими образами – образами референтных групп, живущими внутри каждого из нас – работает терапевтический метод, о котором мы подробно поговорим в восьмой главе. Но прежде нам нужно понять, как эти образы организуются между собой, по каким законам живут и борются за власть над внутренним пространством.

Образ как живая система: первое приближение

Соберём теперь то, что мы узнали, в единую картину.

Внутренний мир начинает строиться с первых минут жизни – через нейронный резонанс зеркальных систем, через эмоциональный отклик на лицо матери. Повторяющийся опыт отношений кристаллизуется в устойчивые внутренние структуры – образы объектов, которые продолжают "жить" внутри нас независимо от того, живы ли реальные прототипы.

Эти образы не пассивны. Они обладают собственной динамикой: вступают в конфликты друг с другом, конкурируют за внимание, формируют коалиции. Образ строгого отца может блокировать образ свободного художника. Образ "успешных людей" из референтной группы может подавлять образ "себя настоящего".

Кляйн показала нам, что эти образы могут быть расщеплены – разделены на идеализированные и преследующие части. Фэйрберн объяснил, почему мы держимся за образы, которые причиняют нам боль. Винникотт указал на пространство, в котором эти образы могут трансформироваться – через игру, творчество, терапию.