Петр Люкимсон.

Ариэль Шарон. Война и жизнь израильского премьер-министра



скачать книгу бесплатно

В самом начале боя загорелся бензозаправщик, вслед за тем взлетел на воздух грузовик с боеприпасами и еще три машины. Комроты, выпрыгнувший из своей полугусеничной бронемашины, погиб на месте. 120-мм минометы, которым отводилась роль огневой поддержки, были выведены из строя. Четыре полугусеничные бронемашины, танк. Джип и санитарный автомобиль получили повреждения и лишились хода.

Единственным выходом для парашютистов было подняться на горные склоны и в рукопашной схватке одну за другой захватить вражеские позиции. Речь шла не только о том, чтобы выйти из боя победителями. Но и о том, чтобы обеспечить возможность вынести с поля боя убитых и раненых товарищей. лежавших тут и там среди пылавшей техники.

Именно так они и поступили. Не думаю, что есть в нашей армии еще хоть одно подразделение, которое могло бы в таких условиях сделать больше, чем сделали парашютисты. Те из них, кто вырвался из западни, вместе с еще двумя ротами, присланными на помощь комбригом (правильнее: комполка, то есть Ариэлем Шароном – П.Л,), обошли египетские посты, взобрались на горы, а затем ворвались на вражеские позиции. В итоге с наступлением темноты способные передвигаться египтяне бежали через Суэцкий канал, оставив 150 убитых (на самом деле 260– АВТ.).

Кровавая битва за Хейтанский проход имела бы смысл, если бы задачей бригады было выйти к Суэцу, при том, что путь им преграждал закрепившийся на перевале неприятель. Однако в сложившейся ситуации, когда нашей целью являлось выдвижение на юг и захват Шарм аш-Шейха, а ни в коем случае не выход к Суэцу, не было жизненно важной необходимости атаковать египетские части, атаковавшие подступы к каналу. Мужество, Боевой дух и мастерство парашютистов заслуживают самых высоких похвал, но мы вполне могли обойтись без этого сражения. Более того, после овладения первалом десантники не сменили дислокацию. Таким образом, они атаковали объект, захватили его и затем, оставив, вернулись к памятнику Паркеру".

* * *

– Ты положил 38 человек ни за что, за кусок дерьма! Я хочу знать, как после этого ты будешь смотреть в глазах их родителям, женам и детям?! – бросил Моше Даян в лицо Шарону страшное обвинение, когда все было кончено.

Между тем, в своих мемуарах Даян, во-первых, осторожно признает, что на самом деле прекрасно понимал, какие мотивы двигали Шароном, когда он решил взять перевал, а, во-вторых, частично берет вину на себя, говоря, что не сумел создать "нужную атмосферу доверия", которая помогла бы комполка понять, почему он запрещает ему брать Митлу.

Слова об отсутствии доверия объясняют многое: после того, как отношения между ними испортились, Даян решил говорить с Шароном исключительно на языке приказов, сведя все общение с ним к уровню взаимоотношений между начальником и подчиненным. В результате Шарон не знал, что ЦАХАЛ не собирается брать Суэц и взятие Митлы является совершенно излишним. К тому же он не был информирован о данных авиаразведки, согласно которым на перевале базировались немалые силы египтян и к ним постоянно подходило подкрепление.

По мнению Даяна, Шарон должен был делать только, что ему велено – и точка.

Уже в первые дни Синайской компании Моше Даян возложил отвественность за все происшедшее у перевала Митла на Шарона, справедливо обвинив его в нарушении приказа, а также в неверной организации боя, что тоже было справедливо, так как колонна "разведчиков" двигалась с нарушением предписанных боевым уставом ЦАХАЛа правил и в немалой степени именно поэтому оказалась столь уязвимой.

Но самым страшным для Шарона было то, что на офицерском суде чести Мота, Мордехай Гур обвинил Шарона в том, что, спланировав сначала смертельный рейд разведчиков, а затем и не менее смертоносную штыковую атаку, он сам в эту атаку не пошел, а остался на своем командном пункте, управляя боем с безопасного расстояния.

"Командир полка повел себя, как последний трус!" – заявил Мота Гур, закончив свою обвинительную речь. И так как ни Рафаэль Эйтан, ни Ицхак Хоффи, принимавшие участие в спасении попавших в засаду товарищей, ничего на это не возразили, Шарон понял, что так думает весь офицерский состав батальона. Больше того – вскоре выяснилось, что так думают и рядовые бойцы.

Да, конечно, в любой другой армии подобное обвинение показалось бы абсурдным: командир полка для того и поставлен на эту должность, чтобы руководить различными частями вверенного ему подразделения с КП, а не лезть в самое пекло, рискуя оставить полк без руководства. Но израильской армии было на тот момент только восемь лет, и она еще страдала даже не юношеским, а детским максимализмом. К тому же, за все предыдущее время Шарон сам приучил своих подчиненных, что он всегда находится в самом пекле.

С другой стороны, следует признать, что о том бое Шарон не мог заявить, что он "выполнял приказ". Напротив, приказ он как раз нарушил, решив действовать по собственной инициативе. А значит, и нес полную личную ответственность за последствия этой инициативы. То есть, по мнению Гура, если Шарон сам заварил эту страшную кашу, то сам, лично, должен был принять участие и в ее расхлебывании, а этого он не сделал.

Именно так считал Ашер Ледзинский – отец одного из погибших под Митлой десантников лейтенанта Оведа Ледзинского. Увидев упавшую рядом с его взводом гранату, лейтенант ледзинский накрыл ее своим телом, чтобы спасти жизни своих солдат. Будучи сам старым солдатом и, вдобавок, заядлым охотником, Ашер Ледзинский не простил Шарону гибели единственного сына и стал вынашивать идею покушения на его жизнь. Так как в ЦАХАЛе было прекрасно известно, что стреляет Ашер Ледзинский без промаха, то к нему направили одного из генералов с тем, чтобы тот отговорил старика отказаться от своего безумного плана и оставил бы Арика в живых.

Но созданная для расследования трагических событий боя у Митлы внутренняя комиссия во главе с генералом Хаимом Ласковым (тем самым, который в 1948 году отступил от Латруна, бросив взвод Шарона на верную гибель) также, как и Мота Гур, пришла к выводу, что вся ответственность за потери лежит лично на Ариэле Шароне и что он "повел себя неподобающим для командира образом".

Лишь вмешательство Бен-Гуриона, все еще симпатизировавшего молодому подполковнику, привело к тому, что в окончательном тексте отчета комиссии Ласкова многие формуллировки были смягчены, и он звучал не столь однозначно, как в своем черновом варианте.

Но для всей армии все было ясно и без отчета. Того самого Ариэля Шарона, к которому совсем недавно израильтяне относились с большим пиететом, чем древние греки к героям своих мифов, теперь все считали "последним трусом".

И с этим клеймом ему предстояло жить дальше.

Глава 7. Черная полоса

«Жизнь – это колесо: сегодня ты наверху, завтра – внизу, послезавтра снова наверху», – гласит известная арабская поговорка. Когда всматриваешься в этапы жизненного пути Ариэля Шарона, порой кажется, что эта нехитрая житейская мудрость была придумана специально «под него» – головокружительные взлеты сменялись в его судьбе стремительными падениями вниз, чтобы затем, как иногда казалось, с самого дна пропасти он снова поднялся к вершинам власти и славы.

Всем было понятно, что после трагедии у Митлы Арик больше не может командовать 202-м полком и генштаб отправил его в длительный отпуск до тех пор, пока не будет решено, что же с ним делать дальше. На церемонии передачи командования полком своему преемнику Арик под гробовое молчание поблагодарил солдат и офицеров за совместную службу, призвал почтить минутой молчания память 105 бойцов, погибших за то время, пока он был комполка, и также под гробовое молчание ушел с плаца.

Но даже в самые тяжелые и грустные периоды жизни всегда к горечи утрат примешивается сладость маленьких побед и обретений. У Арика, наконец-то, появилось время на дом и семью. Вместе с Маргалит он в эти дни приобрел дом в престижном тель-авивском квартале Цаала, где с 1948 года селилось высокопоставленные офицеры армии и спецслужб. Дом, кстати, они приобрели у Хаима Ласкова – того самого, который возглавлял комиссию по расследованию событий у Митлы. Эта покупка, правда, вызвала серьезную ссору Арика с родителями, которые надеялись, что он рано или поздно поселится в Кфар-Малале, займется сельским хозяйством и уже присмотрели для него там дом с участком.

Но самым главной радостью в жизни семьи Шарон было то, что Маргалит удалось забеременеть – удалось неожиданно, после нескольких лет хождения по докторам, которые уже махнули было на них рукой и заявили, что Арику и его жене следует, по всей видимости, проститься с мечтой о собственном ребенке.

27 декабря 1956 года Маргалит родила мальчика, которого они решили назвать Гур. Но так получилось, что беременность Маргалит совпала с тяжелой болезнью отца Арика Самуила Шейнермана, и спустя четыре дня после рождения внука, не дождавшись его обрезания, Самуил Шейнерман скончался на руках сына.

А спустя еще несколько недель командование ЦАХАЛа, наконец, решило что ему делать с "последним трусом" Ариэлем Шароном – его направили на учебу в английскую школу для высших офицеров Кимберли. Внешне все выглядело вполне пристойно: подполковник Шарон нигде толком никогда не учился, а офицеру в его звании полагалось иметь хотя бы среднее военное образование. Однако и Арик, и все остальные понимали, что таким способом генштаб попросту старается послать проштрафившегося комполка куда подальше. Да и название курсов, на которые был направлен Шарон, для него самого звучало издевательски: курсы повышения квалификации штабных офицеров. Кем-кем, а штабной крысой Шарон себя не считал!

Тем не менее, в сентябре 1957 года Шарон вместе с женой и маленьким сыном вылетел в Лондон, снял там квартиру и вскоре приступил к учебе. Однако на большей части лекций Шарон откровенно спал, а остальные просто прогуливал, предпочитая им сидение за книгой в библиотеке. Высокомерные английские офицеры, преподававшие в Кимберли, раздражали его, а их лекции вызывали презрительную усмешку.

Ну, а когда в Кимберли начали проводить семинар, посвященный Синайской компании, действия в которой английских и французских войск преподаватели считали образцово-показательными, Шарон взорвался – он слишком хорошо был знаком с ходом этой войны, чтобы согласиться с такой точкой зрения. Подойдя к карте, на которой стрелками разного цвета были показаны основные маневры израильской, французской и английской армий, Ариэль Шарон начал объяснять, что это была бездарная, совершенно лишенная творческой полководческой фантазии война. Думается, о том, какие отношения у него после этого установились с преподавателями школы для высших офицеров, рассказывать не нужно.

Летом 1958 года, окончив эти курсы так же посредственно, как он когда-то окончил среднюю школу, Шарон вернулся в Израиль. В ЦАХАЛе его возвращение встретили без особой радости, и когда в День Независимости премьер-министр Давид Бен-Гурион устроил прием для высших офицеров, Арика на этом приеме отделяла от всех остальных гостей стена отчуждения – его присутствия в зале просто не замечали.

В ноябре 1958 года его ждал новый удар: Моше Даян вышел в отставку и вместо него начальником генштаба был назначен Хаим Ласков, отношение которого к Шарону было общеизвестно. Не долго думая, Ласков направил Шарона на должность начальника инструкторского отдела пехотных войск, а заодно – так как эта должность соответствовала званию полковника – присвоил Ариэлю Шарону очередное воинское звание.

Любой штабной офицер знает, какую важную роль играет инструкторский отдел – ведь исходящие от него инструкции и указания, по сути дела, в итоге и определяют лицо армии, весь ход ее повседневной жизни. Но для Шарона, не привыкшего сидеть в кабинете, никогда не следовавшего никаким инструкциям и уж, само собой, не привыкшего их писать, новая работа была самой настоящей мукой, и каждый день он шел на нее едва ли не в буквальном смысле слова, как на каторгу. Ненавидя службу в инструкторском отделе, он то и дело по поводу и без повода устраивал скандалы и вступал в конфликты с начальством, и в результате все стали считать Шарона ленивым, склочным, неуживчивым человеком, с которым невозможно работать. Сам Шарон прекрасно понимал, что зачастую бывает не прав и устраивает скандалы на пустом месте, но ничего не мог с собой поделать – и обстановка в Управлении пехотных войск генштаба становилась все напряженнее.

Наконец, не выдержав, Шарон обратился за помощью к Бен-Гуриону. Явившись к Старику, он умолял его повлиять на командование генштаба с тем, чтобы ему дали любую другую, но более живую работу. Бен-Гурион позвонил Ласкову, тот пообещал что-нибудь придумать и… придумал: полковник Шарон был назначен начальником школы по подготовке младших офицеров пехотных войск.

Разумеется, это тоже было совсем не то, чего желал Арик, но все-таки это было лучше, чем работа в инструкторском отделе. Само собой, оставить в школе все как есть такой человек, как Шарон не мог – он занялся ее реорганизацией, сделал программу лекций и учений близкой к той, по которой в свое время воспитывал бойцов своего 101-ого отряда, а заодно и сам подключился к преподавательской деятельности. Готовясь к лекциям, он составлял конспекты, которые, будучи собраны вместе, постепенно превращались в настоящий учебник по подготовке командиров "по системе Шарона", и потом эти конспекты еще долго использовались в пехотной школе.

Вот небольшой отрывок из конспектов Арика тех, теперь уже таких далеких лет:

"Вы можете дать солдату бронежилет против пуль и осколков, надеть на него замечательную каску, дать ему в руки лучшее оружие – и всего этого будет недостаточно, если солдат не захочет воевать. Но с чего бы это ему хотеть воевать?! Вокруг него свистят пули, рвутся гранаты, слышны разрывы артиллерийских снарядов. Если он поднимет голову – его ранят или убьют. Если он сделает шаг – он может подорваться на мине. Да, верно, он – солдат. Да, правильно – он получил приказ. Но в конце концов он – только человек. Он хочет жить и был рожден для того, чтобы жить. Почему он должен умирать?! Дни, когда мы умирали за веру, увы. прошли. Рассказы о том, как люди шли под пули, готовые отдать свою жизнь за родину, сегодня звучат не более, как красивые сказки. Так как же поднять его в атаку? Как же преодолеть столь естественное и понятное его стремление посильнее вжаться в землю?

Вот это как раз и зависит от нас, его командиров. Прежде всего, мы должны убедить его, что если он научится у нас правильно действовать на поле боя, то сможет убивать врагов и при этом остаться в живых. Но просто учебы, конечно, недостаточно. Он должен полагаться на нас и доверять нам. Если командир лежит сзади него и командует "Вперед! В атаку!" – ни один человек никогда в атаку не подымется. Если ты сам лежишь, найдя надежное укрытие, почему это он должен встать и бежать под пули?!.. Нет, если ты командир, то должен встать первым, встать так, чтобы тебя все видели – и тогда твои солдаты действительно поверят тебе".

Вскоре курсанты школы для младших командиров готовы были дать в морду каждому, кто осмелится сказать, что командир их школы однажды повел себя как "последний трус". Наслушавшись воспоминаний Шарона о действиях 101-ого отряда, 890-гобатальона, а затем полка десантников, они почти боготворили его и, как когда-то его бойцы, готовы были ему многое простить. Но, несмотря на то, что работа в этой школе действительно приносила ему какое-то удовлетворение, Шарон продолжал маяться, мечтая о возвращении в боевые войска.

Между тем, жизнь готовила ему новый страшный удар.

Вечером 2 мая 1962 года Шарон проводил время с Гуром, с нетерпением дожидаясь возвращения Маргалит с работы, когда в дверь постучал живущий в соседнем доме командующий ВВС Моти Ход.

– Арик, выйдем на минутку во двор, – сказал он, увидев, как Арик, стоя на четвереньках, катает на спине захлебывающегося счастливым смехом сына.

Во дворе Ход с силой сжал плечо Шарона.

– Я не хотел говорить это при мальчике. Держись, Арик. Маргалит… В общем, тебе не говорили, не знали, как сказать, но она еще утром, по дороге на работу попала в автокатастрофу. Вырулила на встречную полосу – и прямо под грузовик…

– Где она? – вскинулся Шарон. – в какой больнице?!

– Она уже не в больнице, Арик, – ответил Ход. – Мне только что позвонили и попросили сказать тебе, что все кончено.

Маргалит, его верной Маргалит, которая так мечтала о спокойной семейной жизни, которую, несмотря ни на что, устраивало то, что в последние годы Арик проводит гораздо больше времени с ней и сыном – этой Маргалит больше не было. На похоронах, которые состоялись на следующий день, многие дивились тому, что даже в такую минуту Шарон выглядит таким же спокойным, как обычно. Лишь когда тело опустили в землю и стали засыпать землей, Шарон положил в могилу записку. О том, что было в этой записке, никто никогда уже не узнает.

На следующее утро четырехлетний Гур спросил его, когда же вернется мама.

– Мама больше никогда не придет, сын, – ответил Шарон. – Ее больше нет…

– Вот и неправда! – возразил Гур. – Сегодня ночью я видел ее во сне, и она сказала, что скоро придет и заберет меня к себе…

И вот тут впервые за много лет Арик Шейнерман заплакал…

* * *

«В эти дни в жизнь Ариэля Шарона властно вошла родная сестра Маргалит Лили», – так и хочется написать, следуя законам жанра.

Но дело в том, что Лили Циммерман вовсе не нужно было входить (и уже тем более властно входить) в жизнь семьи Шарона – она присутствовала в ней всегда.

Будучи на четыре года младше своей сестры, она вместе с Маргалит прибыла в Израиль из Румынии, когда ей было десять лет. Вместе с сестрой Лили училась в школе "Мосинзон", и когда Арик начал ухаживать за Маргалит, стала поверенной сестры в ее сердечных делах, часто вместе с ней бывала на праздниках в доме Самуила и Веры Шейнерманов и вскоре родители Арика так привыкли к девочке, что стали считать ее членом семьи. Так продолжилось и после того, как в Израиль вместе с остальными дочерьми приехали и родители Маргалит и Лили, бывшие ортодоксальными религиозными евреями. Когда пришло время призываться в армию, родители потребовали, что бы Лили, как и положено девочке из религиозной семьи, взяла бы освобождение от службы24. В день призыва Лили явилась военкомат, зажав в руке справку об освобождении, но никому ее так и не показала, а когда была отдана команда загружаться в армейский автобус, села в него, решив, что она хочет служить в армии – и это главное.

Пройдя курс молодого бойца, Лили Циммерман добилась, чтобы ее послали… в 202-й воздушно-десантный полк под командование Ариэля Шарона. Потом она признавалась, что за годы службы немало натерпелась от Арика, и дело доходило до того, что она порой его ненавидела, но, тем не менее, дослужила до конца.

Демобилизовавшись, Лили, обладавшая незаурядными способностями художника, поступила в школу искусств "Авни", а после возвращения Маргалит и Арика из Англии стала часто бывать в доме сестры, помогая ей нянчить Гура, который необычайно привязался к своей юной тете…

Читатель уже наверняка предположил, как обстояло дело на самом деле. Да, юная Лили Циммерман, вероятно, влюбилась в Арика Шейнермана вместе с сестрой, втайне завидовала ей, но до определенного времени ни одним словом, никаким действием не выдавала своих чувств. (Впрочем, некоторые злые языки утверждали, что роман между Лили и Ариком начался еще во время ее службы в армии и. узнав об этом, Маргалит и решила покончить жизнь самоубийством.)

Автор должен тут покаяться перед читателем: уже много лет его мучает мысль о том, что трагическая судьба Маргалит и ее сына была неким мистическим следствием этой тайной любви Лили к Арику. Хотя если уж углубляться в мистику, то следует вспомнить о том, что, согласно еврейской традиции, у каждого человека есть свой "зивуг" – своя "истинная пара", и только соединившись с ней, он может быть по-настоящему счастлив в семейной жизни. И порой за гибелью одного из супругов стоит само Божественное провидение – сама эта смерть как бы предоставляет человеку возможность соединиться с его "истинной парой". А в том, что именно Лили, а не Маргалит была истинной парой Ариэля Шарона, нет почти никаких сомнений.

Сама Лили, кстати, до конца жизни отрицала версию о том, что все последовавшие после смерти Маргалит события были связаны с ее давней тайной любовью к Ариэлю Шарону. "Любовь, может быть, и была, – говорила она, – но не она явилась решающим фактором. Главным на тот момент было то, что мы оба любили Гура и думали, как сделать так, чтобы он не чувствовал себя несчастным и обделенным".

Решив заменить племяннику мать, Лили оставила учебу в школе "Авни" и поступила на службу в полицию – составлять и рисовать фотороботы преступников. Все свое свободное время она уделяла Гуру и старалась сделать так, чтобы у него и у Арика был теплый уютный дом. Спустя год после гибели Маргалит Лили и Арик поженились, что сразу же породило немало досужих сплетен за их спиной.

После свадьбы Лили попыталась возобновить учебу в "Авни", но вскоре махнула на нее рукой и решила целиком посвятить себя дому. Нужно сказать, что как жена Лили была полной противоположностью своей покойной сестры. Да, Маргалит, несомненно, очень любила Арика и старалась сделать все, чтобы он был счастлив, но его служебные дела почти не интересовали ее, она выслушивала рассказы Арика об армии только для того, чтобы дать ему выговориться, а сама всегда мечтала о том, чтобы муж поскорее оставил свою опасную службу. Лили же по-настоящему интересовала карьера мужа, каждый вечер она сама подробно расспрашивала его о том, как прошел день, с кем он в очередной раз не поладил, и давала Арику советы, которыми он охотно пользовался. Уже позже, когда Ариэль Шарон станет политиком, Лили сохранит за собой роль "первой советницы" и будет следовать за мужем на все его политические мероприятия – встречи с избирателями, митинги и демонстрации. Когда ее спустя десятилетия спросят, не жалеет ли она о том, что похоронила в себе художницу и превратилась просто в тень своего мужа, Лили ответит: "Если уж быть чьей-то тенью, то только тенью Арика!"



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67

Поделиться ссылкой на выделенное