Жизнь есть сон

Педро Кальдерон де ла Барка

Жизнь есть сон

Действие первое

С одной стороны — дикая скалистая гора, с другой — башня. Её нижний этаж служит темницей Сехисмундо. Дверь, обращённая к зрителям, приоткрыта. Действие начинается в сумерках.

Явление первое

Росаура. Кларин.

(Росаура в мужском платье появляется на вершине скал и спускается вниз. За ней следует Кларин.)

РОСАУРА. Неистовый гиппогриф, Ты с ветром мчался наравне! Куда, без пламени молния, Бесцветная птица, рыба без чешуи, Зверь без природного чутья, В запутанный лабиринт Нагих и острых скал Ты рвёшься, падаешь и катишься? Останься на этой горе: Пусть будет у зверей свой Фаэтон. А я пойду без всякой тропы, Кроме назначенной судьбою. Ослепнув от отчаянья, Спущусь по спутанной крутизне С вершины этой горы, Что хмурит каменный лоб на солнце. Недобро, Польша, ты встречаешь Чужестранца: его же кровью Пишешь имя на своей земле. Он прибыл — и уже попал в беду. Так говорит моя судьба. Но где несчастным жалость находить?

КЛАРИН. Скажи: «Нас двое». Если жалуешься, Не оставляй меня на постоялом дворе. Ведь двое вышли из отчизны Навстречу приключеньям; Мы вдвоём сквозь беды и безумства Добрались до этих мест, И оба с горы скатились. Так отчего же горе мне считать, А самого меня — не брать в расчёт?

РОСАУРА. Не дам тебе моей печали В долю, Кларин: заплачешь ты О собственных тревогах — И потеряешь право на утешенье. Один философ говорил, Что жаловаться так отрадно: Ради этого наслажденья Стоило бы беды искать.

КЛАРИН. Философ тот наверняка Был пьян и бородат. Вот бы ему Дать тысячу пощёчин! Тогда бы вдоволь нажаловался. Но что нам делать, госпожа? Мы пешие, одни, заблудились. Гора пустынна, час поздний, И солнце уходит за дальний край.

РОСАУРА. Кто видел столько странных происшествий! Но если взгляд мой не обманут Игрою воображенья, При робком свете уходящего дня Мне кажется, я вижу Строение.

КЛАРИН. Желанье ли меня обманывает, Иль я приметы разглядел.

РОСАУРА. Меж голых скал возник Убогий маленький дворец: Он еле смеет глядеть на солнце. Так грубо сложены Его неровные стены, Что у подножья скал, Чьи вершины ловят солнечный свет, Он кажется обломком скалы, Сорвавшимся с вершины.

КЛАРИН. Подойдём поближе. Долго ли, госпожа, смотреть издалека? Быть может, люди, Что там живут, радушно Нас впустят.

РОСАУРА. Дверь — Вернее, зловещая пасть — открыта. Из её глубины Выходит ночь, рождённая внутри.

(В башне звенят цепи.)

КЛАРИН. Что слышу я, о небо?

РОСАУРА. Я замерла — и пламя я, и лёд.

КЛАРИН. То цепь звенит? Убейте, если там не узник в кандалах. Мне страх об этом говорит.

Явление второе

Сехисмундо в башне. Росаура. Кларин.

СЕХИСМУНДО. (Из башни.) О, горе мне! О, бедный я!

РОСАУРА. Какой печальный голос! Он новой мукой бередит мне сердце.

КЛАРИН. А мне внушает новый страх.

РОСАУРА. Кларин…

КЛАРИН. Госпожа…

РОСАУРА. Бежим подальше От этой страшной башни.

КЛАРИН. Я бы бежал, Да от испуга ног не чую.

РОСАУРА. Не видишь ли слабого огня? Он гаснет, как короткая вспышка, Бледнеет, словно звезда, То вздрагивает, то вспыхивает И зыбким светом Темнее делает жилище. Но в его отблесках Я различаю издалека Мрачную темницу — Живому человеку гробницу. И вот ещё что страшно: Там человек в звериных шкурах, Закованный в цепи, И только огонёк с ним рядом. Раз мы бежать не можем, Послушаем о его несчастьях. Узнаем, что он скажет.

(Створки двери открываются. Видно Сехисмундо в звериных шкурах, с цепью. В башне горит свет.)

СЕХИСМУНДО. О, горе мне! О, бедный я! Хочу дознаться, небеса, Раз вы со мной так обошлись: Какую я вам причинил Обиду тем, что родился? Но если я родился, ясно, В чём преступление моё. Для вашего сурового суда Нашлась достаточная причина: Величайшая вина людей — Явиться на свет. Хотел бы только я узнать, Чтоб эту муку разгадать, Оставив, небо, в стороне Вину самого рожденья: Чем я ещё вас оскорбил, Что так жестоко наказан? Другие разве не родились? А если родились и все они, То чем они одарены, Чего я так и не познал? Рождается птица; яркий убор Ей красоту дарует. Она ещё цветок из перьев Или букет на крыльях — А уж скользит стремительно Сквозь залы поднебесья, Без жалости к родному гнезду, Которое покинула. А у меня душа богаче — Так отчего свободы меньше? Рождается зверь; его шкуру Узором красят пятна. Едва он станет созвездием, Что кисть искусная начертила, Как человеческая нужда Его уже учит жестокости; Он, смелый и свирепый, бродит Чудовищем в своём лабиринте. Моё чутьё ведь лучше звериного — Так отчего свободы меньше? Рождается рыба, не дышащая воздухом, Дитя икры и тины. Едва ладьёй из чешуи Она покажется на волнах, Как уж плывёт во все стороны, Меряя необъятный простор, Что ей дарует Холодная глубина. Моя ведь воля свободнее — Так отчего свободы меньше? Рождается ручей — змея, Что вьётся меж цветов. Едва серебряной змейкой Он заструится среди них, Как музыкою славит Цветы за их милосердье: Они открыли ему путь Через просторные поля. Во мне ведь жизни больше — Так отчего свободы меньше? Лишь вспомню об этой обиде — В груди моей вздымается Этна. Я рвал бы собственное сердце И вырывал его по частям! Какой закон, какой суд, какой разум Может отказать человеку В таком желанном даре, В таком великом праве, Что Бог дал ручью, Рыбе, зверю и птице?

РОСАУРА. Его слова во мне И страх, и жалость пробудили.

СЕХИСМУНДО. Кто слышал голос мой? Клотальдо, ты?

КЛАРИН. (В сторону, Росауре.) Скажи, что да.

РОСАУРА. Нет, лишь несчастный, горе мне, Что под холодными сводами Услышал твои печальные слова.

СЕХИСМУНДО. Тогда ты здесь умрёшь: Не дам тебе узнать, что я узнал, (Хватает Росауру.) Когда ты слабость мою услышал. За то лишь, что ты слышал меня, Я сильными руками Тебя сейчас разорву.

КЛАРИН. А я глухой! Не мог Ни слова расслышать.

РОСАУРА. Если родился ты человеком, Позволь мне у твоих ног Молить тебя о пощаде.

СЕХИСМУНДО. Твой голос смягчил меня, Твой облик остановил, Твоё почтенье смутило. Кто ты? Я ведь здесь Так мало знаю о мире: Эта башня мне была И колыбелью, и могилой. С тех пор как я родился — Если это можно звать рожденьем, — Я вижу лишь пустыню, Где жалко влачу свою жизнь, Живой скелет, Оживший мертвец. Я никогда не видел И ни с кем не говорил, Кроме одного человека. Он знает о моих бедах, И от него я узнал О небе и земле. А ещё, Чтоб ты сильнее изумился И назвал меня чудовищем: Среди страхов и химер Для зверей я человек, А для людей я зверь. И всё же в этой тяжкой доле Я изучал искусство править, Учился у зверей, У птиц перенимал уменье, А по звёздам мерил Их круги на небесах. Но ты один унял Порыв моего гнева, Остановил мой взгляд И слух мой изумил. Всякий раз, увидев тебя, Я удивляюсь вновь; И чем дольше гляжу, Тем больше жажду смотреть. Мои глаза, должно быть, Больны неутолимой жаждой: Хотя питьё им гибель, Они всё пьют и пьют. Я знаю: взгляд меня погубит, Но всё равно хочу смотреть. Пусть я увижу тебя и умру! Теперь, сражённый, я не знаю: Если твой облик несёт мне смерть, Что принесёт разлука? Она страшнее смерти будет: Ярость, бешенство и боль. Да, тоже смерть. Вот как сурова Разлука: подарить несчастному жизнь — И погубить того, Кто счастливым уже стал.

РОСАУРА. Глядя на тебя, я поражена, Слушая — изумлена. Не знаю, что тебе сказать И о чём тебя спросить. Скажу лишь: нынче небо Привело меня сюда, Быть может, ради утешенья, Если несчастному бывает Утешеньем увидеть того, Чья доля ещё горше. Рассказывают: жил мудрец, Настолько бедный и несчастный, Что ел одну лишь зелень, Которую сам собирал. «Найдётся ли, — он думал, — Кто беднее и печальней?» Но стоило ему обернуться, Как он увидел ответ: Другой мудрец подбирал Листья, брошенные им. Я тоже сетовала на судьбу, Пока жила на этом свете, И спрашивала про себя: «Найдётся ли ещё хоть кто-нибудь, Чья доля тяжелей моей?» Ты милосердно мне ответил, Хотя и не услышал вопроса. Теперь я вижу: мои беды Ты подобрал бы с радостью И счёл бы их своим счастьем. А если боль моя способна Хоть сколько-то тебя утешить, Выслушай меня внимательно И возьми мои лишние беды. Я…

Явление третье

Клотальдо. Солдаты. Сехисмундо. Росаура. Кларин.

КЛОТАЛЬДО. (Из башни.) Стража башни! Вы уснули или струсили, Раз пропустили двух людей, проникших в темницу…

РОСАУРА. Опять беда и смятенье.

СЕХИСМУНДО. Это Клотальдо, мой тюремщик. Неужто бедам нет конца?

КЛОТАЛЬДО. (За сценой.) Стража, сюда! Не дайте им Ни защититься, ни укрыться: Схватите их или убейте!

ГОЛОСА. (За сценой.) Измена!

КЛАРИН. Стражи этой башни, сами Вы впустили нас сюда. Раз уж выбор нам даёте, Нас поймать куда сподручней.

(Входят Клотальдо и солдаты. У Клотальдо пистолет; лица у всех закрыты.)

(Клотальдо говорит солдатам в сторону.)

КЛОТАЛЬДО. Лица спрячьте все до одного. Это дело нам поможет: Пусть, пока мы здесь, никто Наших лиц не различит.

КЛАРИН. Что за бал у вас в темнице?

КЛОТАЛЬДО. Вы, не ведая запрета, Перешли границу места, Что закрыто всем указом Государя: он не велел Никому искать разгадки Чуда, скрытого меж скал. Сдайте меч и отдайте жизни, Или этот пистолет, Этот аспид из металла, Выплюнет две пули с ядом. Их огонь потрясёт воздух.

СЕХИСМУНДО. Прежде чем ты, злой властитель, Их обидишь или тронешь, Эти цепи жизнь мою Получат себе добычей. Бог свидетель: здесь, о скалы, Я порву себя руками, Зубы в ход пущу — но прежде, Чем позволю их несчастье, Чем услышу плач обидных слёз.

КЛОТАЛЬДО. Ты ведь знаешь, Сехисмундо, Как велико твоё горе: По веленью звёзд ты умер Прежде, чем родился. Знаешь, Что оковы эти — узда Для надменной буйной ярости, Колесо, что остановит Бег её. Чем же ты хвалишься? (Солдатам.) Дверь заприте Тесной клетки. Спрячьте узника.

СЕХИСМУНДО. О небеса! Как верно Вы свободы меня лишили! Будь я волен, великаном Я бы встал против вас самих: Чтоб у солнца выбить стёкла, Вдребезги разбить хрустали, Я на каменных устоях Горы яшмы взгромоздил бы.

КЛОТАЛЬДО. Может быть, затем ты терпишь Столько бед, чтоб их не взгромоздить.

(Несколько солдат уводят Сехисмундо и запирают его в темнице.)

Явление четвёртое

Росаура. Клотальдо. Кларин. Солдаты.

РОСАУРА. Раз моя гордыня гнев твой Так задела, было б глупо Мне смиренно не просить Жизни здесь, у ног твоих. Пожалей меня: жестоко, Если здесь ни гордый голос, Ни смиренный не найдёт У тебя ни капли милости.

КЛАРИН. Если гордость и смиренье Не берут тебя — два героя, Что во множестве священных Пьес и двигали, и трогали Всё на свете, — я попрошу: Я не гордый и не кроткий, Я намешан пополам. Дай же нам защиту, помощь!

КЛОТАЛЬДО. Эй!

СОЛДАТ. Сеньор…

КЛОТАЛЬДО. У обоих Меч возьмите. Завяжите Им глаза: пусть не увидят, Как уйдут и через что.

РОСАУРА. Вот мой меч. Его тебе лишь Я могу вручить: ты главный, И к тому, кто меньше доблестью, Он сдаваться не привык.

КЛАРИН. А мой меч совсем не гордый: Хоть последнему отдайте. (Солдату.) Вот, берите.

РОСАУРА. Если смерть мне суждена, Я оставлю тебе вверенный Мне залог. Его ценили За того, кто им владел И носил его у пояса. Сбереги его. Не знаю, Что за тайна в нём таится, Но я знаю: этот меч С золотой оправой полон Тайн великих. Лишь на него Положившись, я приехал В Польшу мстить за оскорбленье.

КЛОТАЛЬДО. (В сторону.) Небеса святые! Что это? Тяжелей мои сомненья, Глубже страх и горе стали. Кто тебе его вручил?

РОСАУРА. Женщина.

КЛОТАЛЬДО. Как звать её?

РОСАУРА. Её имя Я обязан скрыть.

КЛОТАЛЬДО. Откуда Ты узнал или решил, Что с мечом связана тайна?

РОСАУРА. Та, что мне его вручила, Так сказала: «Поезжай В Польшу. Ум и всё уменье Приложи, чтобы твой меч Увидали знатные люди. Кто-нибудь из них, я знаю, Даст тебе приют и помощь». Имени не назвала: Вдруг тот человек скончался.

КЛОТАЛЬДО. (В сторону.) Боже, что я слышу! Даже Не решу, всё это явь Или призрачный обман. Это меч, что я оставил Красоте моей Виоланте. Он служил условным знаком: Тот, кто явится с ним ко мне, Встретит нежность к сыну И заботу отца. Что же делать мне, несчастному? Меч принёс его ко мне, Но привёл на верную смерть: Осуждённый, он стоит У моих ног. Какое горе, Какой зыбкий, злой удел! Это сын мой. Знак на мече С сердцем вместе говорит. Увидав его, оно Бьётся крыльями о грудь, Рвётся к сыну и, не в силах Разломить свои запоры, Поступает, как затворник: Услыхав уличный шум, Он глядит в окно. Так сердце, Не узнав ещё причины Шума, к глазам спешит: Это окна нашей груди. Через них оно слезами Вырывается наружу. Что мне делать? Небо, помоги! Отвести его к монарху — Значит к смерти отвести. Утаить его от монарха Мне не даст моя присяга. Здесь любовь к родному сыну, Там мой долг перед венцом. Оба тянут. Но к чему Колебаться? Разве верность Королю не выше жизни, Не дороже самой чести? Пусть она живёт, а он умрёт. К тому же он приехал Мстить за нанесённую обиду: Оскорблённый носит пятно Бесчестья. Нет, он мне не сын! Нет в нём благородной крови. Но ведь это может статься С каждым: честь настолько хрупка, Что поступок разобьёт её, А дыханье запятнает. Что ещё доступно честному? Он решился сквозь опасность Ехать в Польшу и искать меня. Сын мой! В нём моя кровь: Так велика его отвага. Между двух сомнений лучше Мне явиться к королю, Сказать: «Он сын мой», — и позволить Королю его казнить. Может, жалость к моей чести Королевский гнев смягчит. Если жизнь ему даруют, Я помогу ему отомстить. Если ж король останется Непреклонен и велит Умертвить его, тот умрёт, Не узнав, кто был его отец. (Росауре и Кларину.) Идёмте, чужеземцы. Не бойтесь: В бедах вы не будете одни. Я и сам теперь не знаю, Что страшнее — смерть иль жизнь. (Уходят.)

Зал королевского дворца.

Явление пятое

С одной стороны входят Астольфо и солдаты, с другой — инфанта Эстрелья и придворные дамы. За сценой звучит военная музыка и гремят залпы.

АСТОЛЬФО. Лишь увидев свет прекрасный Ваших глаз, подобный кометам, Грянут залпы; вместе вторят Барабаны, трубы, птицы, И журчащие фонтаны. Равным чудом, равной песней Ваш небесный взор встречают Те — как трубы в лёгких перьях, Эти — птицы из металла. Вас приветствуют снаряды Как царицу; птицы — как зарю; Трубы — как Палладу в битве, А цветы — как их Флору. Вы смеётесь над днём, Что уже теснит ночную тьму: Вы — заря моей отрады, Флора мира, в битве — Паллада, В сердце у меня — царица.

ЭСТРЕЛЬЯ. Если мерить речи делом, Вы напрасно расточаете Столько ласковых любезностей. Весь воинственный ваш блеск, С коим я готова биться, Вашим ласкам возражает. Ваши льстивые слова С тем, что вижу, не согласны. Знайте: гладить речью нежной, Замышляя смерть, — низость. Так умеет только зверь, Порождающий обман И измену.

АСТОЛЬФО. Ложно вам Рассказали обо мне, Эстрелья, раз моим признаньям Вы не верите. Прошу, Выслушайте объясненье, Если мне оно удастся. Умер Эусторхио Третий, Польский король. Престол наследовал Басилио; ещё остались Две дочери. От них пошли Вы и я. Не стану вас Утомлять рассказом лишним. Клорилене, ваша мать, Моя государыня, ныне В лучшем царстве обрела Полог из небесных звёзд. Старшей дочерью была она, Вы — её дитя. А младшей, Матерью моей, вам — тёткой, Была славная Ресисунда. Дай ей Бог прожить века! Вышла замуж в Московии, Там родился я. Вернусь К началу нашей тяжбы. Наш Басилио, сеньора, Власти времени уступает. Больше к наукам был привязан, Нежели к любви; овдовел Без детей. Теперь мы оба На престол его глядим. Вы твердите: «Я родилась От старшей сестры». Я отвечаю: «Я мужчина; мать моя младше, Но мне дано преимущество». Дяде мы открыли оба Притязания. Он решил Нас примирить и назначил Местом встречи этот двор, Днём — сегодняшний. Я ради Этой встречи путь проделал Из Московии сюда: Пусть вы спор затеете со мной, А не я с вами войну. О любовь, премудрый бог! Пусть народ, верный звездочёт, Нынче истину предскажет Нам обоим; пусть договор Завершится вашим царством: Будьте вы страной царицей, А над волей моей — царицей. Дядя даст вам блеск короны, Ваша доблесть — торжество, А любовь моя — державу.

ЭСТРЕЛЬЯ. На столь щедрую учтивость Сердце меньше не ответит: Я была бы рада царством Овладеть, чтобы вам отдать. Только сердце не уверено В вашей верности: боюсь, Вашим словам противоречит Этот портрет у вас на груди.

АСТОЛЬФО. Я готов вам всё пояснить… Но гремят уже так громко Инструменты… (Бьют барабаны.) Возвещают: Король выходит говорить.

Явление шестое

Король Басилио. Свита. Астольфо. Эстрелья. Придворные дамы. Солдаты.

ЭСТРЕЛЬЯ. Мудрый Фалес…

АСТОЛЬФО. Знаток Евклид…

ЭСТРЕЛЬЯ. Среди небесных знаков…

АСТОЛЬФО. Среди далёких звёзд…

ЭСТРЕЛЬЯ. Ты ныне правишь…

АСТОЛЬФО. Ныне обитаешь…

ЭСТРЕЛЬЯ. И их пути…

АСТОЛЬФО. И их следы…

ЭСТРЕЛЬЯ. Ты чертишь…

АСТОЛЬФО. Меришь, взвешиваешь…

ЭСТРЕЛЬЯ. Позволь мне в скромных узах…

АСТОЛЬФО. Позволь мне в нежных объятьях…

ЭСТРЕЛЬЯ. Быть плющом, а ты будь стволом.

АСТОЛЬФО. Позволь припасть к твоим ногам.

БАСИЛИО. Племянники, обнимем друг друга. Вы оба вняли доброй воле Моей и с равною любовью Пришли ко мне. Поверьте оба: Никто в обиде не останется, И равным будет ваш удел. Но длинной речью я утомлён. Теперь прошу вас лишь о тишине: Достойно изумленья то, Что вскоре с нами совершится.

Вы знаете… Послушайте меня, Любимые мои племянники, Преславный двор земли польской, Родные, подданные, друзья. Вы знаете: за знанья мир Прозвал меня учёным. Времени И забвенью наперекор Кисть Тиманта, мрамор Лисиппа По всей земле хранят мне славу: Зовут великим Басилио.

Вы знаете, из всех наук Мне сердцу ближе и знакомей Искусство тонкой математики. С ним я вперёд опережаю время И отнимаю дело у молвы, Что учит нас новому день ото дня. В таблицах я читаю ныне Событья будущих веков. Когда о них поведает нам время, Оно повторит сказанное мной.

Те снежные круги, те своды Из стекла, что солнце озаряет, А луна обходит по дуге; Те алмазные круги небес, Те прозрачные хрустальные шары, Где звёзды светят, знаки зодиака Встают один за другим, — Вот главное ученье моих лет. Вот книги: алмазны их листы, Сапфировы тетради их. На них чертами из золота Небо выводит письмена О нашей доле, злой и доброй.

Я так проворно их читаю, Что вслед за светилами мой дух Несётся всеми их путями. О, если б прежде, чем мой разум Прочёл хоть строчку в книгах неба, Я сам был первой жертвой Небесного гнева! Пусть бы В нём завершилась моя трагедия. Несчастному и дар служит ножом: Кого губит собственное знанье, Тот сам себе становится убийцей.

Я знаю это. Но ясней меня Об этом скажут мои беды. Ещё раз тишины прошу: Рассказ вас должен поразить.

Моя супруга Клорилене Родила мне злосчастного сына. При его рожденье небеса Исчерпали все свои знаменья. Ещё до того, как из живой Могилы материнского чрева Он вышел к свету — ведь рожденье Так близко к смерти, — мать во сне Не раз сквозь бред и виденья Видала, как чудовище В обличье человека рвёт Её нутро и, всё в её крови, Убивает мать, явившись миру Гадюкой в человечьем теле.

Настал день родов. Все приметы Сбылись: зловещие знаменья Редко обманывают нас. Он родился под таким светилом: Окровавленное солнце Яростно сошлось с луной. Земля легла меж ними преградой, И два небесных светоча Всем полным светом бились друг с другом, Как будто вышли на рукопашный бой.

Страшнейшего затменья солнце Не знало с той поры, как кровью Оплакало кончину Христа. Весь мир тонул в живом огне И мнил, что бьётся в смертных муках. Померкли небеса; дома дрожали; Из туч каменья сыпались дождём; Кровавым потоком текли реки.

В тот час солнечного безумья Родился Сехисмундо. Свой нрав Он выдал в первое мгновенье: Его рожденье погубило мать. Как будто так он миру заявил: «Я человек: за первый дар Уже я злом плачу».

Я обратился к своим наукам. По ним и по всему вокруг Я видел: Сехисмундо станет Дерзчайшим из людей на свете, Жесточайшим из принцев, Нечестивейшим из королей. При нём расколется держава, Измена станет в ней наукой, А порок получит свой престол.

Во власти ярости и злодеяний Он наступит на меня ногой. А я — о, стыдно мне сказать! — Лягу поверженным к его ногам, И седины моей бороды Станут ковром под его стопами.

Кто не поверит близкой беде, Коль сам прочёл её в науке, А страх за самого себя Её ещё явственней рисует? Я поверил звёздам, что вещали Мне гибель в грозных письменах, И запер зверя, что родился: Хотел узнать, способен ли мудрец Над звёздным приговором взять верх.

Я объявил, что умер младенец, И приказал воздвигнуть башню Среди утёсов тех суровых гор. Туда и свет едва находит путь: Ему стоят преградой скалы. Суровым и открытым указом Я запретил под страхом тяжкой кары Входить в ту часть горы. Теперь вы знаете причину.

Там Сехисмундо живёт в неволе, Один, убогий и несчастный. Лишь Клотальдо с ним встречался, Лишь он беседовал с ним. Он обучил его наукам И наставил в католической вере; Лишь он был свидетелем его мук.

Здесь три предмета для раздумья. Во-первых, Польша, я так люблю вас, Что от тирана хочу избавить. Не назовётся добрым государем Тот, кто родную землю и державу Подвергнет столь великой беде.

Во-вторых, если сына я лишу Права, данного ему людским И Божьим законом, где же будет Христианское милосердие? Нет закона, что даёт мне право Самому стать тираном, спасая Других от тирании сына. Чтоб он злодейств не совершил, Их совершу тогда я сам.

И в-третьих, слишком поспешно Мы верим предсказанным событиям. Пускай природный нрав влечёт его К погибели — он может устоять. Пускай сурова будет судьба, Неукротима страсть, враждебна звезда: Они лишь склоняют нашу волю, Но принудить её не могут.

Так, взвесив все свои сомненья, Я приготовил средство, от которого Вы изумлённо замолчите. Завтра я велю привести Сехисмундо. Он не знает, Что он мой сын и ваш король. Я посажу его под мой балдахин, На мой престол, на место моё. Он станет вами управлять, Вам отдавать приказы, а вы Ему присягнёте на верность.

Так я отвечу тремя исходами На три причины, что назвал. Во-первых, если принц окажется Рассудительным, добрым, мудрым И тем опровергнет приговор Судьбы, вы обретёте своего Природного государя — Принца, чей двор доныне был В горах, среди соседей-зверей.

Во-вторых, если он, гордый, Дерзкий, свирепый и жестокий, Без узды помчится через поле Своих пороков, я исполню Свой долг и милосердье сохраню. Тогда, как король, лишу его власти. Вернуть его в темницу будет Уже наказаньем, а не жестокостью.

И в-третьих, если принц окажется Таким, каким я описал его, Из любви к вам, подданные мои, Я дам вам государей достойней Венца и скипетра: моих племянников. Соединив права обоих И заключив союз браком, Они получат заслуженное.