Павел Манштейн.

Обман cознания



скачать книгу бесплатно

1

С ножа, что в моей правой руке, капает багровая кровь, прямо на холодный асфальт. Отовсюду доносится собачий лай, где-то слышен вой. Сердце разбивает рёбра сокрушающими ударами, отзываясь боевым гонгом в ушах. Она распласталась по асфальту с перерезанным горлом, из которого ручьём бьёт кровь, превращаясь в огромное красное пятно прямо под ней. Удар сердца – картинка становится максимально чёткой, кажется, что всё замирает. Сердце снова сжимается – тело на асфальте отдаляется от меня.

Я чувствовал страх, когда вскрывал ей горло, сейчас я не чувствую ничего. Всё ушло, а на месте чувств образовалась всепоглощающая пустота, которая вот-вот впитает что-то бесконечно чёрное и липкое.

На ней чёрный плащ, на котором лежат испачканные кровью рыжие волосы. В лицо уже вцепилась собака и недобро смотрит на меня оскаливая зубы. Я отстраняюсь и с каждым шагом ухожу от этого места дальше и дальше.

Открываю глаза – чернота. Сердце по-прежнему бьётся о рёбра как бешеное, а гонг в ушах продолжает свой боевой клич. Постепенно темнота приобретает очертания: потолок, стены, окно, за которым еле-еле видно свет рекламных вывесок. Я снова закрываю глаза в надежде, что кошмарный сон не вернётся.


Летнее солнце раскаляет капли пота на моём теле заставляя их обжигать меня. Я держу Нику за руку, она медленно идёт в ногу со мной и молчит о чём-то своём. Мимо нас проходит пара: парень со снятой футболкой придерживает за талию свою девушку, которая жадно пьёт из бутылки подогретую солнцем воду. Пролетает парнишка на велосипеде с повязанной на пояс футболкой. Кажется, только ему успешно удаётся сбить с тела капельки раскалённого пота.

Мы подходим к остановке, Ника по-прежнему молчит, а я не пытаюсь её разговорить, в молчании нет совершенно ничего плохого. Подходит её маршрутка и она запрыгивает в неё поцеловав меня в щёчку на прощание. Машина трогается и с каждой секундой Ника всё дальше от меня. Увижу ли я её снова? Каждый раз, провожая её на остановку, я думаю: а что, если это была наша последняя встреча?


Открываю глаза. Темно, пахнет выбросами с завода, за окном слышится лай собак. Это обычная ситуация за окном. Там всегда есть собаки, которые просто лают, и завод, который вечно портит воздух. Я смотрю сначала в черноту, а потом уже в потолок, когда глаза адаптируются к темноте и начинают различать очертания. Я медленно встаю с кровати, сажусь на край, уставившись в стену. Тёмная комната, запах химикатов, лай собак и я, бесцельно смотрящий в стену без ощущения времени. Собаки перекрыли навязчивый шум в ушах. Нет, их я слышу по-прежнему, но уже не так громко. Этот шум, словно звук сломанного радио, которое застряло где-то в голове, и в бесконечном треске радиопомех я различаю еле слышимые голоса. Если прислушаться, то можно даже отличать их друг от друга, только я совершенно не хочу знать, что эти голоса пытаются до меня донести.


Выхожу на балкон и закуриваю. Сигаретный дым на время притупляет работу обонятельных рецепторов, и я не так остро ощущаю всю прелесть местного воздуха, а ещё он помогает сделать радио в голове немного тише.

Чуть правее моего балкона, прямо напротив подъезда собаки загнали кошку под машину.

Они пытаются выгнать её оттуда, для них она просто еда, им нет дела до того, что котики милые. Котики вкусные, до этого им есть дело. Кошка шипит, бьёт одну из собак по носу лапой, а та, в свою очередь, собравшись с силами, пытается засунуть морду под капот машины, но это заканчивается лишь очередной царапиной на морде. Сигарета, обуглившись, обжигает мне пальцы, и я выбрасываю окурок за балкон, пытаясь достать до собак, что загнали кошку. Нет, я не хочу этим самым спасти бедное животное, всё равно это не поможет, просто интересно, доброшу или нет. Не добросил. Возвращаюсь в комнату, ложусь на кровать и закрываю глаза в попытке заснуть. Невидимая рука включает в голове радиоприёмник, и снова еле различимые голоса пытаются до меня докричаться. Я стараюсь забить мысли чем-нибудь другим, не думать о голосах, хотя бы о пингвинах, но эти голоса отчаянно пробиваются сквозь стену радиопомех и заседают занозой в моих мыслях. Я совершенно не хочу знать того, что они пытаются мне сказать. Всё равно ничего хорошего там нет. Я пытаюсь представить кошку под капотом машины, которая держит оборону от голодных собак. Вот какая-то псина снова засовывает морду под капот, кошка героически кидается в неё и разрывает кожу, выбивает лапой глаз. Нет, это не помогает, чем сильнее я пытаюсь отвлечься от голосов, тем громче они становятся. Я почти начинаю разбирать, что они говорят. Я могу расслышать лишь обрывки фраз: «как ты смеешь со мной так разговаривать?», «и это всё?», «не подходи ко мне!». Я слышу голоса, но не могу понять, чьи они, разве что понимаю, что они женские. Слишком много голосов, чтобы я мог понять, кому они принадлежат.

Снова выхожу на балкон. Сигарета – единственное, что заглушает голоса. Панацея. Собаки по-прежнему пытаются выгнать кошку, всё так же безуспешно. Ничего не изменилось. Голоса затихли, я впервые за сегодня радуюсь лаю собак.

Медленно курю, глубокими затяжками, хочу успокоиться. Кто бы что ни говорил, но сигарета действительно успокаивает. Не всех, конечно, но мне помогает. Это такой рефлекс нервной системы, как у дрессированной собаки. Когда я подкуриваю, в голове нажимается кнопка «успокоение», и мне становится немного легче.

Не дожидаясь момента, когда обугленный фильтр обожжёт мне пальцы, я выбрасываю сигарету, немного не докурив. Снова целюсь в собак, снова не попадаю. Возвращаюсь в кровать, закрываю глаза. Перед глазами появляется какой-то странный восточный узор, вот его начинает обволакивать дымка, теперь по этому узору идёт кошка, которую собаки пытались выгнать из-под машины.

Меня будит лай собаки под окном. Выглядываю, вижу, как соседка выгуливает своего тойтерьера, который больше напоминает недоразумение генной инженерии. Это подобие добермана решило самоутвердиться за счёт мирно проходящего неподалеку кота. Забавная картина. Идёт кот, спокойно себе идёт по своим кошачьим делам, а на него надрывается дрожащее создание на тоненьких длинных ножках, которое вопреки здравому смыслу называется собакой. Никогда не понимал эти комнатные варианты собаки. Максимум, на что они годятся, – это ловить мышей и то, те скорее от смеха умрут, чем от челюстей этой собаки.

Я закрываю окно, заодно отгородившись от химического воздуха, который идёт с завода, и иду на кухню ставить кофе. Пора просыпаться, несмотря на отпуск. Насыпав в турку немного молотого кофе и залив туда воды я ставлю её на плиту.

Чувствую спиной чей-то взгляд. Не хочу оборачиваться, я прекрасно знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Взгляд становится всё пристальнее. В затылке образуется жжение, которое только усиливается, сильнее и сильнее заставляя меня обернуться. На правом плече я чувствую ладонь, глаза так и просятся посмотреть в ту сторону. Я всё пристальнее смотрю в кофе. Вот я уже вижу, как маленькие частички молотого кофе начинают двигаться, вода нагревается, скоро кофе будет готов, осталось совсем чуть-чуть. Я уже чувствую запах, который так привык чувствовать по утрам. Ладонь сжимает мне плечо сильнее, чувствую, как пальцы вонзаются в меня. Я смакую запах кофе, пытаюсь почувствовать во рту его горький вкус. Пытаюсь угадать, насколько крепкий кофе меня ждёт, я ведь даже не пытался отмерить стандартные три чайных ложки, а просто добавил две столовых с верхом. Ладонь сжимает моё плечо до боли, и я вскрикиваю. Оборачиваюсь. Картина с мостиком возле реки, холодильник правее неё, стол, на столе бутылка с выдохшимся пивом.

Наливаю крепкий кофе в кружку и добавляю туда три ложки сахара. Я хочу вдохнуть химические испарения заводов, услышать собачий лай, что угодно, только чтобы быть одному в квартире, где я один. Взяв чашку с кофе иду на балкон и распахиваю окна, закурив сигарету. Ядовитый воздух врезается в ноздри, перебивая аромат кофе – я не чувствую спиной пристального взгляда, лай собак заполняет всю улицу, и ничья ладонь не ложится мне на плечо.

2

Я иду по улице, влажный воздух превращается в изморось, а в спину упирается чей-то взгляд. Словно кто-то невидимый следит за мной из-за угла, пытается вычислить, куда я иду и на какой остановке выйду.

Я уже в третьей проходящей мимо девушке узнаю черты Ники. Достаю сигарету, и уже через несколько секунд ядовитый дым заполняет мои лёгкие. С первыми затяжками я получаю свою дозу облегчения, но это временно, всего лишь на те несколько минут, которые нужны сигарете, чтобы обуглить фильтр.

Я подхожу, над дверью бегущей строкой светятся слова «Социальная аптека». Дверь открывается, и из-за кассы на меня смотрит женщина-фармацевт средних лет. Короткие чёрные крашеные волосы, очки, увеличивающие морщины на веках.

Я протягиваю ей рецепт, не говоря ни слова. Она также молча берёт его, внимательно рассматривает, щурится немного, видимо, очки ей не очень-то помогают, и через минуту уже кладёт передо мной пачку трифтазина на пятьдесят таблеток. Трифтазин – это хороший нейролептик, который оказывает действие ещё и как антидепрессант. Его мне прописал мой лечащий психиатр, чтобы я мог избавиться от галлюцинаций. Дело за малым: спокойно дойти до дома, выпить таблетку и наслаждаться только реальными звуками мира.

Как только я выхожу из аптеки, в затылке появляется уже знакомое навязчивое жжение. Я пытаюсь идти не оборачиваясь. Под ногами текут ручьи от недавно прошедшего дождя, немногочисленные люди спокойно бредут по улице, делая мир не таким пустым. Солнце пробивается сквозь плотные серые облака, которые обещают вот-вот пролиться на землю дождём. Жжение возрастает, а я стараюсь считать красные машины, которые проскакивают время от времени по дороге, что правее меня. Красная тойота проезжает на большой скорости на жёлтый свет светофора. Жжение усиливается, сердце ускоряет темп, удар за ударом оно разгоняется – вот-вот выскочит из груди, раздробив грудную клетку. Каждый удар сердца раскатистым эхом раздаётся в ушах, словно бьют в гонг, на спине проступает липкий пот. Я оборачиваюсь.

Ника смотрит прямо мне в глаза. Длинные чёрные волосы полностью отдаются капризам ветра, который, поигравшись, укладывает пряди почти на то же самое место, откуда подхватил. Голубые, как летнее небо, глаза смотрят на меня по-зимнему холодно из-под сложившихся осуждающим узором бровей. Тонкие бледно розовые губы не произносят ни слова, не шевелятся, они застыли под аккуратным вороньим носом. Она словно ледяное изваяние источает холод, по сравнению с которым осенний ветер – ничто. Я чувствую осуждение, упрёк… Ника. Я помню, как был рад её видеть рядом, чувствовать её запах, видеть её глаза… У неё редкое имя, мне всегда было интересно, что оно значит. Она отвечала, что её имя греческое, оно происходит от Ники, древнегреческой богини победы.

Она всё это рассказывала с по-настоящему тёплой улыбкой, погружаясь в свой рассказ, уподобляясь той самой богине, в честь которой она названа. Но не сейчас. Сейчас я не хочу её видеть. После её смерти всё изменилось. Она стала приходить ко мне и вдавливать взглядом в пустоту, иногда она со мной говорит, и тогда мне хочется лишиться слуха. Ника медленно идёт в мою сторону, шаг за шагом рассекает воздух, сокращая дистанцию. Дрожащими руками я распаковываю пачку таблеток и, не запивая, глотаю одну. Следом за таблеткой идёт сигарета, я пытаюсь смотреть себе под ноги, но её глаза словно приковали к себе мой взгляд. Если я буду стараться её игнорировать, то она исчезнет.

Я знаю, что она не настоящая, её не существует, как и голосов у меня в голове. Это всё плод моего воображения, мои галлюцинации. Но они могут меня убить, они имеют власть надо мной. Между нами остаётся два метра, сердце бьётся в отчаянных попытках сбежать из груди. Рука тушит о тыльную сторону кисти то, что осталось от сигареты. Мне приходится напрячься, чтобы не вскрикнуть. Поймав себя на том, что мне удалось отвести взгляд, я поднимаю глаза. Её здесь больше нет.

3

Здание, выложенное серым кирпичом, возвышается под грузным серым небом. Это психоневрологический диспансер, в который мне нужно войти. Берёшь ручку двери и тянешь на себя. Всё просто.

Диспансер – это не то место, где лежат больные люди, сюда приходят только на приём к врачу. У них в здании даже стационара нет. Это обычная невысокая пятиэтажка, которая больше походит на старое студенческое общежитие без ремонта. Снаружи серый потрескавшийся кирпич, внутри зелёные стены с отколотой краской.

Когда я пришёл сюда впервые после того, как меня выписали из психиатрической больницы, я сразу ощутил знакомый воздух. Здесь точно так же пахнет медикаментами, у врачей те же холодные гримасы, а на лицах пациентов то же самое отсутствие веры. Я не верил, что я вылечусь, не верю и сейчас, но если я не буду сюда приходить, у меня возникнут проблемы, ведь я состою на учёте.

Я по-прежнему не могу открыть дверь, хотя другим пациентам это удаётся. Закурив, я смотрю на окна. Окна – важный внешний показатель того, кто из врачей сколько зарабатывает. У тех, чья зарплата не очень, старые деревянные окна, а кто-то себе поставил пластиковые. Пластиковых окон здесь довольно мало, я насчитал всего пять. Но это не единственный показатель. Ещё есть те, кто не ставит пластиковые окна, потому что и деревянные не пропускают сквозняк. Главный показатель – это дверь в кабинет. У моего психиатра это старая дверь, обитая выцветшей кожей. Нет, он не плохой врач, просто за платные приёмы он берёт довольно мало, а у таких как я не всегда найдутся деньги на платное лечение. Мало кто возьмёт на хорошую работу человека, который состоит на учёте в психоневрологическом диспансере. Я бы не взял.

Несмотря на то, что он тратит свои силы на меня практически бесплатно, он искренне пытается мне помочь. Он всегда выслушивает то, что я ему рассказываю, с большим вниманием относится к моим способам борьбы с галлюцинациями. Именно он запретил мне бросать курить, пока я не вылечусь. Сигареты действительно помогают, они заглушают голоса в голове, придавливают эмоциональный фон, возникающий при галлюцинациях. Мой психиатр называет это особенностями психики. Когда я последний его пациент, и торопиться ему некуда, он открывает окно и закуривает трубку ручной работы, которую ему подарил сын на день рождения. Он и мне разрешает закурить, когда сам курит во время приёма. Он много раз говорил, что это неправильно – разговаривать с пациентом только формально, как положено… Откровенная, душевная беседа с открытым окном и трубкой сильнее располагает к открытости и искренности, он всегда говорил, что он очень старается почувствовать на себе то, что чувствуют его пациенты. Я всегда очень любил эти задушевные беседы, жаль, что они бывают очень редко. Сегодня я у него не последний пациент, и мой приём будет через полчаса, а я как всегда пришёл пораньше, потому что знаю, как долго могу простоять перед дверью диспансера. Вторая сигарета отправляется в урну, и мне удаётся переступить порог. Дальше всё просто. По лестнице на второй этаж и направо.

Не без дрожи в руках я открываю дверь в кабинет психиатра. Он важно смотрит на меня сквозь толстые линзы очков в старой пластиковой оправе и говорит: ну, здравствуй, Андрей, раз ты пришёл, дела у тебя не очень?

Я молча киваю и сажусь в кресло напротив него. Всё так же молчу, не знаю, с чего начать, как сказать ему, что я три недели не принимал лекарство, которое он мне прописал, а снова начал пить только тогда, когда вернулись галлюцинации. Я чувствую себя виноватым ребёнком, который долго не учил уроки, и теперь ему приходится признаваться в этом перед родителями.

Он сидит за дешёвым поцарапанным столом в кабинете со старыми обоями и смотрит пристально мне в глаза, словно предварительно сканирует. Он ждёт, когда я начну, даёт мне время на то, чтобы я собрался с мыслями, сказал, что меня беспокоит. Я пытаюсь поймать мысль, но она ускользает и смешивается с сотнями других, маскируясь, скрываясь от меня. Пока я пытаюсь выловить мысль, чтобы сказать хотя бы что-нибудь, психиатр нарушает молчание первым:

– Раз ты пришёл, значит, к тебе вернулись галлюцинации… Скажи мне, ты пил трифтазин? – Он складывает руки на столе и немного подаётся вперёд, впиваясь своим взглядом прямо в душу.

– Да… Нет… Последние пару недель я не пил лекарство… Вчера я снова видел Нику, слышал голоса и снова начал пить… – Маленький ребёнок пытается оправдать свою ложь перед родителями. Он знает, что виноват, он понимает, что ухудшил своё положение, но тем не менее надеется на прощение.

– То есть, ты игнорировал прописанное мной лечение, и это дало свои плоды, и ты снова пришёл ко мне, чтобы я выписал лечение, которое ты, скорее всего, тоже просто будешь игнорировать? – Монотонный голос старика, в меру охрипший. Почти гипнотический эффект, но я уже привык к этому.

– Не знаю… Я не знаю, что делать. Я боюсь, что он снова вернётся. В прошлый раз лекарство его не остановило. – Маленький мальчик сбивчиво оправдывается перед доктором, надеясь, что тот сможет уберечь его от последствий.

– Он с того раза больше не приходил к тебе? Думаю… Прошло столько лет… Твоё подсознание должно было его изжить за это время, как думаешь? Ты чувствуешь его присутствие?

– Я не знаю.

4

Мне было около восьми лет, второй класс, я возвращался из школы домой. Сегодня было всего три урока, а не четыре как обычно. Весеннее жаркое солнце припекало лицо и вдохновляло на то, чтобы после того, как занесу домой портфель, пойти куда-нибудь на пруд и побросать камни.

Я не очень любил гулять один, но сегодня никто не хотел идти на улицу, задали много уроков, конец четвёртой четверти, родители будут ругаться за плохие оценки. Так что мне пришлось просто занести портфель домой и пойти на речку, пока родителей не было дома, и мне никто не мешал тратить время на себя. Дорога туда была не очень длинная, занимала двадцать минут или около того. Нужно было пройти чуть за жилые дома, там по лесопарку, и вот она – река. Солнце уже припекало, и первые в этом сезоне отдыхающие уже открыли купальный сезон.

Я искал плоские камни, иногда приносил с собой, но всё чаще высматривал на берегу. При большой удаче мне удавалось захватить несколько штук с собой на следующий раз. В этот день мне посчастливилось найти пять. Я взял в руку камешек, гладкий, но местами с небольшими неровностями. Камешек светло-серого цвета отдавал моей ладони всё то тепло, которое только успел вобрать от солнца. Взяв его в правую руку, я встал возле воды, левую ногу вперёд, правую руку отвёл назад, сосредоточился и бросил его. Камешек ушёл под воду, даже ни разу не прыгнув. Слишком острый угол, частая ошибка. Следующий камешек смог прыгнуть один раз, создав небольшие волны на воде, третий смог сделать три прыжка. Недалеко от меня пристроился парнишка с целой горстью таких камушков. Я присмотрелся к его запасам, которые были намного более гладкие и удобные, чем у меня. Он кидал их один за другим, и все они совершали не менее десяти прыжков. Я считал. Как только они у него кончились, он достал ещё несколько из своих бежевых шорт и снова победоносно с уверенным взглядом отправил их прыгать по воде. У меня такого никогда не получалось. Я старался его обыграть, бросал камешки, но после пяти прыжков они уходили под воду. Он смотрел на это, двусмысленно улыбался, снова бросал камешек и с взглядом победителя оборачивался на меня, когда его бросок удавался в целых десять прыжков. Мне становилось обидно, что кто-то появился на этом пляже кроме меня с этими камушками и ещё так умело меня обыгрывает. Это немое соревнование мне не приносило хорошего настроения.

5

Пока я был у психиатра, погода успела сильно разбушеваться. Ветер старательно пытается затушить огонь на зажигалке, которая должна по задумке создателя поджечь никотиновую палочку. Я стою уже минут десять и пытаюсь прикурить, и всё безуспешно. Несмотря на то, что от трифтазина я вообще туго испытываю эмоции, я начинаю злиться. На короткий промежуток времени, именуемый удачей, ветер сбавляет свой напор и зажигалка поджигает сигарету, прежде чем ветер сделает своё подлое дело. Канцерогенный дым заполняет мою грудную клетку, слабое головокружение в сочетании с лёгкой эйфорией делает меня немного счастливее, чем я был пять минут назад. Я всё ещё не ухожу от этого здания, полного историй психических расстройств. Люди заходят и выходят, почти всегда это нездоровые люди. Те, у кого всё хорошо с головой, сюда не приходят, им это просто не нужно, они и так счастливы. Раскрывается старая деревянная дверь с присущим ей скрипом, и через порог наружу делает шаг бабушка. Очевидно, что больная, была бы здоровая, ей бы не приходилось сюда заходить, чтобы выйти отсюда на моих глазах.

У старушки дёргается правый глаз, он смотрит туда, куда ему захочется, у него самостоятельное мышление, он сам решает, куда смотреть. Меланин давно покинул радужную оболочку этого глаза. Самое жуткое, что левый глаз просто смотрит на меня. Она выходит и останавливается, смотрит куда-то рядом со мной, а правый глаз продолжает изучать окружающий мир. Старушка медленно идёт в мою сторону, прихрамывая на правую ногу. Кажется, у неё вообще проблемы с правой стороной тела. Останавливается напротив меня, правый глаз фокусируется на мне. Холодный и мёртвый самостоятельный глаз смотрит на меня так пристально, что по телу пробегают мурашки. Он больше не крутится по своей орбите, он смотрит именно на меня, повторяя фокусировку за левым глазом. Мне хочется убежать, развернуться и бежать подальше – куда-нибудь, где этот глаз не сможет сверлить меня насквозь. Её дряхлые старые синеватые губы произносят полумёртвым голосом:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное