Павел Ильин.

Новое о декабристах. Прощенные, оправданные и необнаруженные следствием участники тайных обществ и военных выступлений 1825–1826 гг.



скачать книгу бесплатно

«Подробное описание происшествия, случившегося в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825 года», датированное 21 декабря (опубликованное за подписью дежурного генерала Главного штаба А. Н. Потапова, но составленное, вероятно, Д. Н. Блудовым), включало в себя официальное сообщение о первом акте прощения: в нем говорилось, что император в знак милости простил нижних чинов Гвардейского экипажа и Московского полка[36]36
  Русский инвалид. 29 дек.1825 г. № 305; Декабристы. Тайные общества. Процессы… С. 38–42. О возможном авторстве «Подробного описания…» см.: Невелев Г. А. «Истина сильнее царя…». С. 21.


[Закрыть]
. Вместе с тем этот документ отразил ситуацию начала следствия, когда еще не была установлена действительная степень вины арестованных: так, среди «главных зачинщиков» мятежа были названы вскоре освобожденный О. М. Сомов и освобожденный от наказания по итогам следствия П. Ф. Миллер, а среди «состоящих под сильным сомнением» – впоследствии осужденные А. И. Якубович, А. П. Арбузов и некоторые другие.

В опубликованном 5 января 1826 г. прибавлении к «Подробному описанию…» говорилось об учреждении Следственного комитета и, между прочим, сообщалось, что в тайном обществе и заговоре наряду с «главными зачинщиками и заговорщиками» находились «разные лица», в том числе те, кто позволил себя «уловить… в коварные сети», не зная о подлинных целях заговорщиков (политическом перевороте).

Документ содержал официальную оценку уже состоявшихся первых актов прощения подследственных. В частности, в нем перечислены те основания, которые будут способствовать «снятию» вины и прощению: «В числе допрошенных… нашлось несколько невинных, которые ту же минуту освобождены; другие, по молодости и детской неопытности, дозволили уловить себя в сии коварные сети, не зная ни цели, ни гибельных последствий своей неосторожности…»[37]37
  Русский инвалид. 7 янв. 1826 г. № 5.


[Закрыть]
.

Таким образом, наряду с уже освобожденными «невинными» на снисхождение могли рассчитывать и те, кто позволил «увлечь» себя в заговор, не зная подлинных целей его руководителей. Однако понятие «подлинные цели» заговора не отличалось достаточной ясностью: имелись ли в виду намерения покушений на жизнь императора или речь шла только о планах политических преобразований, изменения государственного правления – не было понятно.

В середине февраля 1826 г. Боровков представил сначала Комитету, а затем императору «очерк» истории тайных обществ, «извлеченный из показаний главнейших членов и добровольных открытий некоторых отклонившихся от общества».

«Очерк» развивал уже известную версию: благодаря наличию у тайного общества «внешней» («благовидной») цели оно смогло вовлечь в свои ряды «даже поборников неколебимости престола, отличных поведением и талантами…». В первые годы существования общества лишь ограниченное число его участников узнало «сокровенную цель». На Московском съезде в 1821 г. многие члены, «услышав о сокровенных замыслах разрушить существующий образ правления, отказались решительно от общества». Участники военных выступлений 1825 г. были также разделены на два разряда: 1) члены тайных обществ, готовившие переворот; 2) «увлеченные мнимым предлогом неправильной присяги»[38]38
  Боровков А. Д. Автобиографические записки… С. 343.


[Закрыть]
. Очевидно, для незнакомых с «тайной» целью конспиративного союза, как и для увлеченных в мятеж «предлогом неправильной присяги», можно было ожидать смягчения или даже полной отмены наказания.

Официальная градация усложняла картину, делала заговор сложным соединением разных степеней причастности и осведомленности о цели тайных обществ. Власти важно было показать, что к следствию привлекаются различные категории причастных к делу лиц, что среди тех, кто будет подвергнут ответственности, окажутся как формально состоявшие в политической конспирации, так и не состоявшие в них, но получившие от членов тайных обществ четкое и конкретное представление о планах, сроках и средствах переворота и не сообщившие о них правительству.

Итак, на первом этапе процесса власть стремилась показать, что к следствию привлечены разные категории причастных, степень вины каждой будет в полной мере выявлена и принята во внимание. Следствие представлялось таким образом необходимым именно с этой точки зрения; власть же получала в общественном мнении благоприятный для себя ореол справедливого судьи, который первоначально собирает объективные данные, отбрасывая пристрастие и прощая малозамешанных и «заблудших», выносит решения исключительно на основе имевших место фактов, наказывая действительных преступников.

Водораздел между теми, кого ждет наказание, и теми, кто вправе рассчитывать на снисхождение, проходил по вопросу об осведомленности о политических намерениях заговорщиков. Опубликованный в общее сведение официальный документ содержал фразу: «Нашлись и такие, которые хотя не принадлежали к сей злодейской шайке, но знали, не открыли их преступных умыслов и тем сделались сами причастными их преступлению»[39]39
  Русский инвалид. 7 янв. 1826 г. № 5; Государственные преступления… С. 7; Декабристы. Тайные общества. Процессы… С. 43–44.


[Закрыть]
. Это сообщение напугало многих. Из него вытекало, что даже известность и недонесение о цели и, может быть, только о существовании тайных обществ официально объявлялось преступлением, подлежащим преследованию[40]40
  См., например, фразу из письма А. С. Пушкина В. А. Жуковскому, написанного в январе 1826 г.: «…оно (правительство. – П. И.) в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции… легко может, уличат меня в политических разговорах с каким-нибудь из обвиненных…» (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. Т. 13. М., 1937. С. 257–258; выделено нами – П. И.).


[Закрыть]
. Если человек не принадлежал к тайному обществу, но знал о каких-либо обстоятельствах, принимал участие в политических разговорах, в особенности с привлеченными к следствию лицами, то он мог ожидать наказания как «замешанный» в дело, причастный к нему. Таким широким «подходом» к определению виновности отличается только этот документ. Представляется, что его авторы, говоря о привлечении к ответственности, не имели в виду тех, кто только слышал о тайном обществе «по слухам», не будучи причастен к его деятельности, а подразумевали лиц, в разной степени причастных к организационной структуре конспиративных обществ, но формально не состоявших в них.

Основной задачей опубликованных официальных документов, без сомнения, являлось формирование образа справедливого, обоснованного и беспристрастного расследования. Целью подобного освещения следственного процесса и введения указанной градации привлеченных к нему лиц являлось не в последнюю очередь формирование в русском обществе представления о том, что следствие не стремится вовлечь в дело невинных и «малозамешанных», которых освобождают, по-отечески прощая их «кратковременное заблуждение». Тем самым предупреждался возможный общественный протест или его подобие[41]41
  То, что власть особо волновал вопрос о резонансе, порождаемом в обществе следственным процессом, хорошо прослеживается из переписки Николая I с императрицей Марией Федоровной. В частности, император подчеркивал: «…Слишком поспешное ведение дела вызовет обвинение в легкомыслии и равнодушии к судьбе несчастных» (Междуцарствие. С. 203).


[Закрыть]
. При этом решались две основные задачи: предупредить малейшее сомнение в обоснованности ведения следственных разысканий, а кроме того, подготовить почву для формирования в общественном мнении убеждения в том, что лица, оставшиеся не выпущенными, действительно виновны. Власти требовалось представить себя справедливым арбитром, который на основе получаемой информации объективно решает участь и действительно виновных, и «заблудших». Наконец, немаловажное значение имела задача поддержания авторитета самодержца как справедливого вершителя судьбы своих подданных, прощающего их вину – в тех случаях, когда это возможно.

Окончательное оформление позиция власти в вопросе о пределах помилования получила в следующем официальном документе: 29 января было опубликовано развернутое сообщение о работе Следственного комитета[42]42
  Русский инвалид. 29 янв. 1826 г. № 24; Государственные преступления… С. 9–10; Декабристы. Тайные общества. Процессы… С. 49–52.


[Закрыть]
. В нем подробно освещалась раскрытая следствием история тайных обществ. Официальная версия гласила, что немногочисленные тайные общества были ослаблены постоянными внутренними спорами, разномыслием и тщетностью усилий по введению единой цели. В документе впервые проводилось четкое разграничение – тайное общество имело двоякую цель: «явную» (т. е. открытую, не скрываемую) – благотворение, просвещение, улучшение нравов, и скрытую, «настоящую» (т. е. подлинную), известную не всем его участникам – «изменение государственных установлений». Особенно выраженно это разделение проявилось в 1818–1821 гг., после образования Союза благоденствия. Однако и в этот период «начальники» общества стремились умножить число своих сторонников, постепенно открывая им подлинные тайные планы. Роспуск Союза в 1821 г. стал началом нового общества, основанного с особой предосторожностью и с четко установленной целью. Оно преследовало теперь только политическую цель – «испровержение существующего порядка посредством вооруженной силы». Однако разграничение двух целей для участников этого нового общества фактически продолжало существовать: не все члены знали о политической цели, а во время мятежа «даже некоторые из офицеров» были «не обольщены, а обмануты, веря, что их ведут исполнять долг…»[43]43
  Государственные преступления… С. 10; Декабристы. Тайные общества. Процессы… С. 50.


[Закрыть]
.

«Правительство… с радостью удостоверилось, что число [действительно виновных] заговорщиков… весьма невелико», – особенно тех, кто был «настоящим злодеем на деле или в намерении…». Теперь правосудие должно установить различные «степени преступления», подлинную меру участия в преступлении каждого из подследственных. В документе утверждалось, что «…правительство отличит с надлежащею точностию… разные степени преступления допрашиваемых…»[44]44
  Там же. С. 52.


[Закрыть]
. Таким образом, на официальном уровне декларировались разные степени виновности привлеченных к следствию. Основное различие проходило по принципу участия в планах покушений на особу императора, политического переворота и в событиях мятежа. Те, кто отошел от тайных обществ до их превращения в «злоумышленный» заговор, а также те, кто не знал «настоящей» цели этого заговора и ни в чем больше не обвинялся, могли рассматриваться как вовлеченные в «дело», заслуживающие освобождения от наказания.

В документе перечислялись главные степени виновности: «Первые, виновнейшие, были основателями или начальниками сих тайных обществ». По терминологии автора документа, «главные преступники» уже уличены: это покушавшиеся на цареубийство, возбудители мятежей и их активные участники, применившие оружие. Все они до сих пор не преданы суду, потому что могут быть еще нужны для очных ставок с сообщниками. За ними следовали «те, кои зная все, от прочих скрываемые, ужасные замыслы, участвовали в сих злодейственных намерениях. Другие долженствовали только служить орудием для исполнения плана, им неизвестного». Наконец, последний разряд составляли «слепо-легковерные» участники мятежа, которые «…даже не подозревали, что их вооружают против законной власти и порядка»[45]45
  Там же.


[Закрыть]
.

Виновность перечисленных категорий подлежала расследованию и наказанию – отметим, что среди тех, кто признавался виновным, оказались и не полностью осведомленные о цели тайного общества, и вовлеченные «обманом» в мятеж. В определении вины указывалось, что Следственный комитет в своей деятельности исходит из основного принципа: «избежать увеличить важность преступления», «чтобы справедливость окончательного приговора не была подвержена сомнению».

Однако очевидно, что этими группами обвиняемых не исчерпывалась вся совокупность привлеченных к следствию. Как сообщалось, Комитет немедленно доносит императору «о всех, кои оказываются взятыми под стражу по неосновательным подозрениям, происшедшим от нечаянного стечения обстоятельств, и его императорское величество немедленно возвращает им свободу»[46]46
  Там же.


[Закрыть]
. Заявленные здесь основания для освобождения не выходят за пределы освобождения из-за отсутствия «вины». Под эту категорию лиц безоговорочно подходят только те, кто был действительно арестован «случайно», в силу знакомства и дружеских связей с главными заговорщиками: О. М. Сомов, А. А. Шишков, А. А. Жандр, родственники членов тайных обществ Г. Я. Скарятин, П. И. Черкасов, некоторые другие. Как видим, случаи прощения выявленной в ходе расследования действительной виновности в официальных сообщениях о процессе фактически оглашены не были.

И лишь в итоговом документе процесса, Донесении Следственной комиссии, впервые прямо сообщалось о случаях освобождения от ответственности, наряду с невинными, некоторых действительных членов тайных обществ: «Тем из допрошенных, кои оказались или не принадлежавшими к злоумышленным тайным обществам, или совершенно отставшими от оных, немедленно возвращена свобода…». Разделение всех участников конспирации на знавших о «сокровенной» цели и не знавших о ней нашло в Донесении наиболее полное отражение, получив черты четкого разделения тайных обществ на «злоумышленные» и прочие. В Донесении сообщалось также и о том, что не все из участников тайных обществ привлекались к допросам Комиссии: «По требованиям оной взяты под стражу или призваны к допросу лишь те, даже из членов тайных обществ, о коих по достоверным свидетельствам должно было заключить, что они… участвовали в самых преступных умыслах, или что показания их нужны для обличения главных мятежников и обнаружения всех планов их. О многих, коих имена означены в особом у сего подносимом списке, как не совершенно знавших цель тайного общества, к коему они принадлежали, или удалившихся от оного по чувству вины своей, Комиссия положила только довести до Высочайшего вашего сведения, предавая судьбу их правосудию и милосердию Вашего императорского величества»[47]47
  ВД. Т. XVII. С. 25 (выделено нами – П. И.).


[Закрыть]
.

Другое обстоятельство, которое вело к снятию преследования, по-прежнему квалифицировалось как «заблуждение», неумышленное вовлечение в заговор: подчеркивалось, что Комиссия «отличала минутное ослепление и слабость от упорного зломыслия…»[48]48
  Там же. С. 24.


[Закрыть]
.

Как уже говорилось выше, Боровков свидетельствовал в своих воспоминаниях, что уже после публикации Донесения последовало решение Комитета, санкционированное Николаем I: «…приняв в уважение, что многие вошли в общество, увлекаемые худо понятою любовию к отечеству, суетностию, возбужденным любопытством, родственными и приятельскими отношениями, легкомыслием и молодостию, [Комитет] счел противным справедливости, великодушию и милосердию августейшего монарха предать всех их суду». На этом основании Комитет «испрашивал» позволения императора не подвергать судебному наказанию:

1. бывших членов Союза благоденствия, которым не была открыта сокровенная цель («Из них некоторые освобождены были прежде, по частным разрешениям, а иные, лично известные государю, и к допросам не были привлекаемы», – примечание Боровкова. – П. И.);

2. всех тех, которые хотя знали вполне цель общества, но отпали от него после объявленного закрытия на съезде в Москве в 1821 году;

3. тех, которые тогда нерешительно отреклись от общества, однако не были с ним в сношении до 1822 года, когда все тайные общества в России повелено было закрыть; а после этого повеления совершенно удалились и не действовали;

4. знавших о существовании общества или приготовлении мятежа в С.-Петербурге, но не донесших[49]49
  Боровков А. Д. Автобиографические записки. С. 350.


[Закрыть]
.

Некоторым из освобожденных от суда предназначалось административное наказание, но другие подлежали прощению и освобождению от ответственности. Из перечисленных Боровковым групп от наказания была освобождена подавляющая часть участников Союза благоденствия и других тайных обществ, существовавших до 1822 г. Причем материалы следствия свидетельствуют о том, что лица, принадлежавшие к указанной группе, как правило, либо вообще не привлекались к следствию, либо освобождались в ходе процесса, задолго до его окончания. Остальные приведенные мемуаристом группы оказались в сфере несудебного преследования.

Среди тех, кто был освобожден в ходе расследования, значительную часть составляют привлеченные к следствию безосновательно. При первых допросах вполне выяснилась их непричастность к декабристским союзам, заговору и военным выступлениям 1825 г., случайность привлечения к процессу, а показания обвиняемых не содержали в их отношении обвинительного материала. Особенно много таких лиц было арестовано в связи с подозрениями в участии в мятеже 14 декабря (О. М. Сомов, П. Н. Креницын, Е. В. Свечин, П. И. Русанов, Н. Р. Меллин, братья А. Н. и П. Н. Очкины, П. В. Павлов, А. П. Воейков, целый ряд других лиц). В эту же группу входят участники масонской ложи в Полтаве С. Л. и Д. Л. Алексеевы, С. М. Кочубей, В. В. Тарновский, которые были привлечены к следствию по подозрению в участии в предполагаемом «Малороссийском тайном обществе». Здесь стоит назвать и связанных дружескими и служебными отношениями с участниками тайных обществ Лузина, А. А. Шишкова, родственными связями – П. И. Черкасова, Г. М. Андреевича, а также случайно арестованных лиц: привлеченных по ошибке Л. Е. Астафьева (арестован вместо А. Ф. Астафьева), К. Проскуру (арестован вместо С.О. Проскуры). Всех их нельзя признать участниками тайного общества (по крайней мере, если не обнаружатся принципиально новые данные, меняющие наши представления об их причастности к декабристам).

Некоторые формулировки причин акта освобождения от наказаний, воспроизведенные в воспоминаниях Боровкова, отсутствуют в опубликованных официальных документах. В частности, речь идет о «худо понятой любви к Отечеству» и дружеских связях как факторах, влиявших на вовлечение в деятельность тайного общества. «Положительные» характеристики мотивов присоединения к конспиративным организациям («любовь к Отечеству»), даже сопровожденные подобными оговорками («худо понятая»), остались полностью за пределами официального обоснования актов прощения и, соответственно, за строкой опубликованных документов расследования. В то же время в обществе они были достаточно распространены[50]50
  См., например: Ансело Ф. Шесть месяцев в России. М., 2001. С. 85.


[Закрыть]
. Официальные же оценки концентрировались в основном вокруг молодого возраста, неопытности, неосторожности, легкомыслия «вовлеченных» и прямого обмана со стороны руководителей заговора.

Итак, официальное обоснование актов освобождения от ответственности некоторых участников тайного общества, заговора и военных выступлений 1825–1826 гг. строилось на факте их неучастия в планах политического переворота. Оно опиралось на проведенное в ходе следствия различие между политической целью (известной не всем участникам тайных обществ) и «внешней целью» просвещения и благотворения. В числе освобожденных от наказания оказывались те, кто отошел от тайного общества до превращения его в заговор, равно как и вовлеченные в заговор обманом, не знавшие его настоящей цели.

Разновидности аболиции на следственном процессе:
«высочайшее прощение», освобождение от следствия, освобождение в результате расследования, заочное расследование и освобождение от наказания

Аболиция – восходящий к римскому праву термин, означающий право государственной власти на недопущение или прекращение уголовного преследования на этапе следствия, до вынесения судебного приговора[51]51
  См.: Люблинский П. И. Право амнистии: историко-догматическое и политическое исследование. СПб., 1907. С. 259. Ср.: Фойницкий И. Я. Учение о наказаниях в связи с тюрьмоведением. СПб., 1889. С. 124–126; Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. СПб., 1896. С. 375–376; Таганцев Н. С. Русское уголовное право. СПб., 1902. Часть общая. Т. 2. С. 128–133. В формулировке К. Ф. Хартулари под аболицией понимается «отпущение действительной вины в момент предъявления обвинения, с прекращением такового» (Хартулари К. Ф. Право суда и помилования как прерогативы русской державности: Сравнительное историко-законодательное исследование. СПб., 1899. Ч. 1. С. 17).


[Закрыть]
. Аболиционное право, наряду с другими видами помилования – при конфирмации (утверждении) вынесенного судом приговора (смягчение или полная отмена наказания) и амнистии (восстановление в правах осужденных), – в монархических государствах традиционно признавалось исключительной и неотъемлемой прерогативой самодержца. Право помилования и право конфирмации считались атрибутами власти самодержца и в российской традиции. Они имели своей непосредственной основой исконный авторитет власти монарха и являлись его исключительным правом. Облекаемая в форму высочайших манифестов, указов или частных повелений, аболиция рассматривалась как исключение из правил («изъятие из общего закона») и поэтому не ограничивалась и не регулировалась никакими фиксированными правовыми нормами[52]52
  См.: Хартулари К. Ф. Право суда и помилования как прерогативы русской державности. СПб., 1899. Ч. 2. С. 240–244. Ср.: Анисимов Е. В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999. С. 669–678.


[Закрыть]
. Аболиционное помилование трактовалось как «предписание забыть прошедшее, считать его юридически несуществующим»; при этом инкриминируемые действия, которые были прощены верховной властью, более не считались преступными[53]53
  Фойницкий И. Я. Учение о наказаниях… С. 125–126.


[Закрыть]
.

Акт аболиционного прощения, таким образом, неотделим от следующих обстоятельств: привлечения лица к следствию, установленной действительной причастности его к рассматриваемому «делу» (определенной степени виновности), личного решения императора об освобождении от ответственности. Как вариант, не исключалось «заочное» прощение, т. е. вынесение постановления об отмене наказания в отношении лица, не арестованного и не привлеченного к допросам. Надо отметить, что на процессе по делу декабристов имели место оба варианта аболиционного помилования: «очное» и «заочное».

Однако поскольку аболиция подразумевала установленную виновность, которая прощалась высшей властью, то прощенное лицо в глазах общества фактически оставалось «виновным» – человеком, с которого вина снята только благодаря «снисхождению» первого лица государства. С течением времени правовая мысль XIX-начала XX вв. подвергла критике право аболиционного помилования, указывая на неправовой и противоречивый характер этой практики: действительно, верховная власть в этом случае вторгалась в прерогативы суда, заранее, еще до вынесения судебного приговора, прощая вину привлеченного на этапе предварительного расследования, но тем самым признавая эту вину еще до установления ее судом. «Помилованный» таким образом человек, с одной стороны, избегал непосредственной опасности – грозящего ему наказания, но с другой стороны уже не имел возможности правовым способом доказать свою невиновность, как бы удостоверенную актом помилования, дарованным верховной властью.

Кроме того, недовольство правом высшего лица миловать по своему усмотрению закономерно возрастало в условиях развивающихся гражданских и политических свобод вследствие сопряженных с применением этого права злоупотреблений и нарушений процессуальных норм. Постепенно в наиболее развитых европейских странах аболиционная практика к началу XX в. сошла на нет.

В России на протяжении XVII–XVIII вв. аболиция в делах по государственным преступлениям применялась крайне редко, в отличие от значительно более распространенного вида помилования – амнистии, связанной, как правило, с восшествием на престол нового императора; нередко высшей властью применялось и право смягчения приговора при его утверждении (конфирмации). До рассмотрения дела в судебных инстанциях гораздо чаще можно встретить решения о наказании (к примеру, случай «княжны Таракановой»), нежели акты прощения. Применение аболиции, по нашим наблюдениям, главным образом распространялось на косвенно «причастных» к преступлениям (родственников, либо друзей осужденных), а также на подозреваемых в совершении преступления против государя и государства (процесс Е. И. Пугачева и его сподвижников), в случае неподтвердившегося обвинения[54]54
  Анисимов Е. В. Дыба и кнут… С. 470, 669. Ср.: Хартулари B. C. Право суда и помилования… С. 241, 244.


[Закрыть]
. Вина помилованных часто состояла только в недонесении о готовящемся замысле «бунта» или другого покушения на власть самодержца.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18