Номер 505

Павел Быстровский

Номер 505

Мы не одиноки во Вселенной,

Просто мы вселенски одиноки…

Анна Яблонская (1981—2011)

1.

Ночь. В свете фар блестящего от дождевой россыпи «Хёндай-Соляриса» трасса серебрится. «Дворники» мерно шаркают по стеклу, стирая капли дождя. По обе стороны дороги – давящая пустота полей, сливающаяся с горизонтом. За рулём автомобиля – Глеб. Ему тридцать пять. Симпатичный, среднего роста. Глеб работает руководителем юридического отдела в строительной компании и сейчас он торопится домой – его дочери сегодня исполняется семь лет.

Щурясь, Глеб бросает взгляд на навигатор, который подсказывает, что ему осталось 34 минуты до пункта назначения. Удовлетворённо кивнув, Глеб немного прибавляет скорость. В салоне тихо бубнит радио – мужской голос монотонно зачитывает новости:

«…по данным Главного информационно-аналитического центра МВД на территории Российской Федерации ежегодно без вести пропадает свыше ста тысяч человек. Из них в течение года удаётся найти живыми примерно восемьдесят процентов. Около десяти процентов пропавших, к сожалению, обнаруживаются погибшими. И ещё примерно десять тысяч человек так и остаются пропавшими без вести и их не находят никогда. Статистика, как видите, печальна…».

Глеб щёлкает переключателем и голос, вещающий о пропавших людях, замолкает. Глеб морщится – и так мрак за окном давит на психику, а тут ещё и новости о пропавших без вести.

На экране смартфона появляется окно входящего вызова видео-звонка. Глеб отвечает. На экране возникает лицо симпатичной блондинки. Это Марина, жена Глеба. Ей двадцать семь.

– Глеб, ну ты где? – недовольно спрашивает Марина. – Торт уже стоит, Настюша из сил выбивается, папу ждёт.

Глеб улыбается, но в его глазах сквозят усталость и раздражение:

– Скоро, солнышко. Полчаса и я дома.

В объектив камеры врывается вихрь светлых волос и сияющих глаз – это Настя, дочь Глеба и Марины. Девятнадцать килограмм неуёмной энергии и детской непосредственности.

– Папа-папа-папа! Ты купил мне подарок, да? – тараторит Настя. – Это заяц? Как я хотела? Он белый? А у него есть бантик?

– Купил-купил, не волнуйся, – улыбка Глеба становится шире и добрее. – Заяц, как ты хотела. Большой, белый и улыбается. Жди!

– Скорее! – кричит Настя и убегает.

– Еду, еду, – кивает Глеб и завершает разговор.

Экран гаснет. В салоне автомобиля воцаряется тишина, которую нарушает лишь мерное гудение двигателя.

Глеб бросает взгляд на пассажирское сиденье рядом с собой. Там, в полумраке, улыбается во весь рот огромный плюшевый заяц. Белоснежный. С глупым бантом. Именно такой, какого и хотела его дочь. Мысль о том, как Настя вцепится в этого зайца, согревает Глеба изнутри – дочь он очень любит. Если с Маринкой они частенько ссорятся (а в последнее время отношения между ними и вовсе дали трещину), то Настя для него – луч света в тёмном царстве. Ради дочери он живёт и работает. Настя – смысл его жизни. Об этом размышлял Глеб, лениво глядя на пустую трассу.

…Всё произошло стремительно. Внезапно. Словно небеса разверзлись и началось это – впереди, метров за сто до его автомобиля, на мокрый асфальт бьёт столб света. Не тёплого и солнечного, а холодного и синевато-мертвенного. Этот свет не освещает – он буквально выжигает реальность вокруг себя, превращая ночь в жуткое подобие операционной. Свет настолько ярок, что Глеб инстинктивно вжимается в кресло, зажмуриваясь. Оглушительный визг тормозов взрывает тишину салона. Резина воет по мокрому асфальту, машину бросает в сторону. «Солярис» резко останавливается, подрагивая всем кузовом, в упор упираясь фарами в этот таинственный световой луч.

– Ёбушки-воробушки… Что это?! – вполголоса произносит Глеб, с ужасом глядя на столб света перед ним.

Сердце его лихорадочно колотится, болью отдавая в горле. Дыхание перехватывает. Разум лихорадочно ищет логическое и понятное объяснение увиденному: прожектор вертолёта, авария ЛЭП, метеорит… Нет, не похоже. Масштаб не тот.

Дрожащей рукой Глеб хватает смартфон. Палец тычется в иконку камеры. Экран оживает. Он наводит объектив на светящуюся аномалию. На экране – слепящее бело-голубое пятно, вокруг которого застыла непроглядная тьма.

Этот свет… Он не просто яркий. Он физически чувствуется. Глеб ощущает холодный ожог на коже лица даже сквозь стекло. Первобытный страх, древний и липкий, заполняет каждую клеточку организма Глеба.

И тогда Глеб поднимает взгляд выше светового столба. Над автомобилем, низко, невероятно низко, висит… оно. Огромное. Без чётких форм – просто нависающая глыба ледяной черноты, которая поглощает темноту ночи и даже звёзды. И на этом чёрном нечто мерцают тусклые, кроваво-красные огоньки. Тишина стоит абсолютная. Это тёмное нечто не издаёт ни единого звука, но при этом Глеб ощущает присутствие чего-то… чужого. Мысль бьёт, как обухом, и к Глебу приходит осознание – это инопланетный корабль! Как бы чудовищно нереально это ни звучало, но это факт. Реальность трещит по швам, нежно, но настойчиво выталкивая Глеба из своих объятий.

А смартфон всё ещё продолжает снимать. Рука Глеба, деревянная от увиденного, механически продолжает фиксировать происходящее. Внезапно луч оживает и начинает двигаться… И двигается он в сторону автомобиля! Плавно, но настойчиво, словно это луч прожектора тюремной вышки, он скользит по асфальту по направлению к машине… По направлению к Глебу!

Адреналин взрывается в крови ледяным огнём. Разум вопит миллионом голосов: «Чего ты сидишь, дурачок?! Беги! Беги со всех ног! Действуй!». И Глеб начинает действовать. Он дёргает ручку двери и вываливается на мокрый асфальт. Он не думает о машине, лишь молнией мелькает мысль о зайце («Там же заяц остался! Что я Насте дарить буду?!»), но тут же эту мысль сменяет другая – в голове пульсирует: «Беги прочь отсюда!». И он бежит. Бежит вслепую, в темноту поля, в противоположную сторону от трассы, ставшей в одночасье смертельно опасной.

Прерывистое дыхание рвёт горло. Ноги скользят в вязкой после недавнего дождя земле. На бегу он оглядывается через плечо, поднимая смартфон и продолжая снимать. Камера выхватывает жуткую картину: мертвенно-синеватый луч, как живой, сворачивает с трассы и ползёт по полю следом за ним. Быстрее. Световой луч двигается намного быстрее, чем Глеб может бежать. Краем глаза Глеб видит, как стебли промокшей травы чернеют и скручиваются под холодным прикосновением луча.

Скорее! Скорее! Подгоняемый внутренним голосом, Глеб торопливо переставляет ноги, стараясь убраться подальше от этой чёрной громадины в небе, от этого светового луча. Нет, бесполезно… Луч настигает его.

Ни жара, ни тепла, ни холода. Глеб не ощущает ничего, кроме физического удара и оглушительного гула, который внезапно обрушивается на него. Это даже не звук, а скорее – вибрация, бьющая в кости, в зубы, в самое нутро. Внутренности Глеба холодеют и скручиваются в тугой клубок. От неожиданности Глеб вскрикивает, но он не слышит ни единого звука, вылетевшего из своего рта, в этом грохочущем хаосе. В это мгновение весь мир для Глеба – это вибрирующий гул, выбивающий все мысли из головы и превращающий мозг в бесполезную дрожащую желеобразную массу.

Первородный ужас овладевает Глебом. Чистый, незамутнённый ужас. Глеб чувствует, как его мочевой пузырь непроизвольно опорожняется сам по себе, и тёплая струя стекает по его ногам. Слюна течёт изо рта (тоже сама по себе). Ноги его подкашиваются, и Глеб падает на колени в холодную грязь, всем своим телом сжимаясь в комок, трясясь мелкой дрожью дикого животного, загнанного в ловушку. Смартфон вываливается из его онемевших пальцев и отлетает куда-то в сторону.

И вдруг наступает тишина. Абсолютная. Глубокая. Непроницаемая. Как будто вакуум космоса обрушился на поле и поглотил Глеба. Гул исчезает. Исчезает звук собственного дыхания. Исчезает шелест травы от лёгкого ветерка. Исчезает даже биение сердца Глеба в ушах. Ничего. Какой-то звуковой вакуум. Глеб широко раскрывает в рот и кричит, но крик его тоже беззвучный, и он не слышит даже этого.

Яркая бело-голубая вспышка бьёт прямо в мозг сквозь закрытые веки.

И в следующую секунду его окутывает тьма. Плотная. Мгновенная. Глеб теряет сознание.

2.

Сознание вернулось к нему не вспышкой, а медленным и тягучим осознанием того, что он вновь видит, слышит и чувствует. Как будто его неспешно вытаскивали из тёмной и глубокой ямы. Первое ощущение – холод. Ледяной, пронизывающий холод, исходящий снизу. Холод впивался в голую кожу спины, ягодиц, пяток. Глеб попытался пошевелиться, но у него ничего не вышло – полный паралич тела. Только веки дрогнули, открываясь.

Глеб с трудом фокусирует взгляд – над ним зияет бездна. Потолок неправдоподобно высок – он теряется в полумраке, куда не доходит тусклый свет, источником которого являются узкие, щелевидные лампы, вмонтированные в стены на уровне человеческого роста. Лампы излучают призрачное, мертвенно-синее свечение, не дающее теней, а лишь подчеркивающее углы и плоскости. Воздух в этом помещении пахнет озоном, металлом и чем-то сладковато-химическим, отдаленно напоминающим миндаль.

Глеб лежит на спине, на холодном, абсолютно гладком прямоугольнике из матового металла серого цвета. Не стол. Скорее – металлическая плита. Без изголовья, без бортиков. Его тело распластано, конечности жёстко зафиксированы в странных, обтекаемых скобах, охватывающих запястья, предплечья, лодыжки и бёдра. Скобы не давят, но и малейшего люфта нет. Глеб попробовал было пошевелиться, но сразу понял, что это бессмысленно – он был прочно прикован к плите. Его нагота под синим светом кажется особенно уязвимой и какой-то излишне постыдной. Над ним, как зловещий зрачок, висит круглая лампа в металлическом корпусе, пока тёмная.

Взгляд Глеба скользит в сторону – там у стены стоит низкий, функциональный металлический столик. На нём лежат различные медицинские инструменты. Про себя Глеб отметил, что разложены они с хирургической точностью… От этой мысли Глеба передёргивает от омерзения. «Неужели резать будут?!» – с ужасом мелькает в голове. Присмотревшись, Глеб понимает, что они заметно отличаются от привычных ему земных инструментов. Огромные скальпели с лезвиями, отливающими синевой, похожие скорее на бритвенные стамески. Щипцы с множеством тонких, игольчатых зубцов, способных, казалось, раздробить кость. Длинные, изогнутые иглы толщиной с вязальную спицу. Напильники с микроскопической алмазной крошкой. Что-то, напоминающее миниатюрную циркулярную пилу. Что-то похожее на насос с прозрачными трубками и острыми наконечниками… Всё холодное, из матово-серого стекла и явно предназначается для того, чтобы резать и расчленять человеческую плоть. Глеб сглатывает слюну и отводит взгляд от этой кошмарной коллекции безумного мясника.

Глеб вздрагивает, когда раздаётся тихий, шипящий звук, похожий на разгерметизацию шлюза. Глеб переводит взгляд напротив. В стене бесшумно сдвинулась в сторону панель, открывая проход. В дверном проёме замерли две фигуры.

Высокие, под два метра. Худые до неестественности, но совсем не хрупкие. Наоборот – под гладкой, землисто-серой кожей просматривались жилистые мышцы. Их головы чуть вытянуты, лишены волос, носа, ушей – только два небольших отверстия на месте ноздрей и тонкая щель рта. Но главное – глаза. Непропорционально большие, выпуклые, как у глубоководных рыб, занимающие почти треть лица. Радужки – угольно-чёрные, без белка, без блеска. Зрачки – вертикальные, узкие щели, как у кошки, с полным отсутствием в них какой-либо теплоты. Глаза этих существ просто поглощают синий свет, не отражая ничего. Тонкие руки свисают почти до колен, заканчиваясь длинными, костлявыми пальцами с тремя суставчиками. Существа одеты в облегающие костюмы болотного, тускло-зелёного цвета, напоминающие комбинезоны химзащиты, но без швов. На ступнях – длинных, узких, с двумя большими пальцами – плотные, серые бахилы из незнакомого материала, похожего на резину, но гораздо жёстче и плотнее. Существа кажутся Глебу абсолютно идентичными – будто клоны, что вылезли из одного инкубатора. Только на левой стороне груди каждого, чуть ниже ключицы (если это место можно так назвать), на комбинезоны красным цветом нанесены рельефные цифры: 302 и 117 (Глеб так и окрестил их про себя – «Триста второй» и «Сто семнадцатый»).

Существа входят в помещение, и делают это, на удивление, совершенно беззвучно. Они двигаются плывущей (даже – скользящей) походкой, будто их ноги едва касаются пола. Ни звука шагов. Ни вздоха. Ни шороха.

Они направляются к столику с инструментами. Их движения экономичные, лишённые какой-либо суеты, однако в них нет человеческой плавности – то, как они двигаются, больше похоже на движения высокоточных машин. На полпути «Сто семнадцатый» поворачивает свою голову к Глебу и изменяет траекторию движения – он подходит к плите, на которой лежит Глеб. Из-за своего роста «Сто семнадцатый» нависает над распластанным мужчиной, как гигантский исполин. Глеб чувствует, что слюна пересохла во рту, а горло сжалось, словно его замкнули в тиски. Глеб хочет крикнуть, но из горла вырывается лишь хрип.