ПОВЕЗЛО

Павел Пялин ( PyAlliN)

ПОВЕЗЛО

Глава

Повезло (Прушный).

Эпиграф:

«Praemonitus, praemunitus»

Предупреждён – значит вооружён.

(Очень древние римляне)

Слушай, бро. Я расскажу тебе историю про везение. Но не про то везение, что сваливается с неба, а про то, что вырывает из лап судьбы. Как щуплый пацан, запутавшийся в рыболовных сетях, сможет вытащить из них не только себя, но и смыслы для других. Начинается всё на реке. Сейчас ты это увидишь, услышишь и почувствуешь кожей.

1. Тарзанка для Филина.

Речка Триглава. Начало июля.

Воздух над излучиной не просто тёплый – он густой, как мёд, и звонкий, как натянутая струна. Солнце жарит так, что от сосен тянет смолистым маревом, а вода в реке тёплая сверху и ледяная у дна, будто два разных мира сошлись в одной плоскости. Ивы, склонившиеся к воде, казались уставшими зелёными великанами, а их длинные космы то и дело трогали поверхность, оставляя на зеркальной глади нервные, расходящиеся круги. Природа здесь дышала полной грудью – насыщенно, дико, забыв о стыдливости.

И на этом фоне – адреналин.

«Давай, Вась, двигай! Тень от перчатки тоже бьёт! От ленивой мысли тоже надо уворачиваться!»

Голос Андрея Ильича Кулева рубил воздух, чёткий и плотный, как удар ребром ладони по макиваре. Он был центром этой маленькой вселенной. Сорок лет, закатанные в тёмный спортивный костюм с выцветшей, но гордой надписью «СССР». Фигура сухая, поджарая, без намёка на лишний грамм – этакий клинок в ножнах. Но запястья… Запястья были массивными, узловатыми, как корни старого дуба. В них жила тихая сила.

Он успевал всё: поправить удар у одного, шуткой остудить пыл у другого, метнуть зоркий взгляд на воду, где резвилась вторая половина его «стаи». Ребята из боксёрской секции – от двенадцати до шестнадцати. Они купались с дикими воплями, вздымая фонтаны брызг, превращая тихую заводь в джакузи для варваров.

– Витя, границы! – голос тренера настиг парня, пытавшегося заплыть за буйки. – Уговор дороже денег. Риск – дело благородное, но только идиот рискует, не зная глубины. На хрена козе баян, если она и так весёлая?

Он усмехнулся. Усмешка у него была особенная – с прищуром, будто он не только тебя видел, но и читал твои следующие три мысли. За эту мудрую, хищную доброту ребята тихо звали его Кутигр. Опять же, фамилия Ку-лев. Прикольно. Он знал об этом. И, кажется, был не против.

А из чащи на том берегу, из-под тени раскидистой ольхи, за всем этим наблюдала пара очень внимательных серых глаз. Глаза одинокого волчонка. Филипп. Местный, из соседней деревни. Тринадцать лет, веснушки, каштановая чёлка, которую не брала ни одна расчёска. Он смотрел на них уже три дня. Смотрел, как они живут в этом кайфе от движения, силы, братства. Как будто всю свою недолгую жизнь он искал именно ЭТО. А как получить – не знал. Подойти? Стеснялся. Его мир был миром тишины, свалок, ржавых велосипедов и вечно занятых взрослых. А тут – громкая, яркая, пахнущая солнцем и потом реальность.

И мозг одинокого волчонка, отчаявшись, выдал гениально-идиотский план.

Филька не просто сделал тарзанку. Он соорудил акт отчаяния. Старый, ржавый трос, найденный на свалке, кусок верёвки, содранной с колодца. Всё это он, изрезав в кровь руки, привязал к мощной ветке старой сосны на обрыве. Место выбрал – прямо напротив их пляжа. Узкий перешеек реки. Эффектный вход.

«Сейчас я им покажу, – думал он, забираясь на скрипучую ветку. Сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. – Сейчас я перелечу к ним, как самолёт. И приземлюсь рядом. И они увидят. И спросят: «Ты кто?» А я скажу…»

Он не придумал, что скажет. Вместо этого он дико, по-звериному, заверещал – чтобы победить страх – и толкнулся вперёд.