Правка или Смерть в четверг

Милана Панова

Правка или Смерть в четверг

Правка, или Смерть в четверг

Серия «Красный карандаш», книга 11

Глава 1. Пансионат «Чайка»

Чай я всё-таки выпила. Это принципиально: любое расследование начинается с чашки чая, а заканчивается либо арестом, либо ещё одной чашкой. Андрей, вышедший на крыльцо в майке и мятых шортах, дважды перечитал открытку, поднёс к свету, понюхал бумагу и сказал то, что я ожидала:

— Нина, мы приехали вчера.

— Я знаю.

— Мы никому не говорили, где остановимся.

— Я тоже знаю.

— Значит, кто-то выяснил это за ночь.

— Или хозяйка дома рассказала соседке, а соседка рассказала всему посёлку.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я называю «капитан нашёл улики и расстроился». Потом молча вернулся в дом, вышел в рубашке и сказал:

— Показывай дорогу.

— Куда?

— В «Чайку». Раз уж она на скале и видна отсюда.

Пансионат действительно был виден: белое здание с колоннами стояло на высоком мысу, над самым морем, как торт на блюде. К нему вела извилистая дорога вдоль обрыва, обсаженная кипарисами. Мы шли пешком: километра два, не больше. Эклер, которого мы оставили в доме, печально смотрел нам вслед с подоконника, но я знала, что через полчаса он найдёт, на кого переключиться, хотя бы на муху.

Утро было прозрачное, ласковое, пахнущее солью и нагретой хвоей. Внизу шумело море, на камнях сидели чайки и ругались друг с другом из-за добычи. Я шла и думала, что человеку, который просит приехать, потому что в библиотеке кто-то правит книги, нельзя отказывать. Хотя бы из уважения к профессии.

Ворота пансионата были распахнуты. За ними начинался парк с пальмами, клумбами и мраморными скамейками, а в глубине сверкало белыми колоннами главное здание. На террасе, под полосатым тентом, стояли столики. За одним из них завтракала пожилая дама в голубой шали. За другим молодой человек с длинными волосами что-то яростно писал в блокноте. В углу двое мужчин играли в шахматы.

— Здравствуйте, — раздался за спиной сухой, негромкий голос. — Вы Нина Сергеевна?

Мы обернулись. На дорожке стояла женщина лет пятидесяти пяти, высокая, плоская, в строгом сером костюме и с тугим пучком светлых волос. На лацкане у неё блестела табличка «Администратор О. Л. Рыбникова». У неё было такое выражение лица, с каким принимают экзамены.

— Я.

— Я вас жду с половины восьмого.

— Мы получили открытку только что.

— Я положила её в семь утра. — Она на секунду замялась. — Я не была уверена, что вы придёте.

— Как вы узнали, где мы?

— У меня есть сестра. Она держит домик с инжиром. Сказала вчера вечером, что приехали гости, женщина-корректор из Н-ска, которую показывали в новостях.

— В новостях?

— «Юбилей с отравленным шампанским». Репортаж был на региональном канале. — Ольга Леонидовна слегка поджала губы. — Простите за бесцеремонность. Но у меня нет другого выхода.

— Что случилось?

— Пойдёмте. Расскажу в библиотеке.

Мы поднялись по мраморным ступеням, прошли через вестибюль, где под высоким потолком качался старинный вентилятор, и оказались в длинном коридоре с красной дорожкой. По стенам висели фотографии: пансионат в разные годы, гости в соломенных шляпах, оркестр на террасе, женщина в белом на фоне заката.

— «Чайка» построена в тысяча девятьсот двенадцатом году, — сказала Ольга Леонидовна, не оглядываясь. — Купец Рыбников. Мой прадед. После революции здесь был дом отдыха писателей. Потом санаторий. С девяносто четвёртого пансионат. Я управляю им двадцать шесть лет.

— Писателей?

— Да. Здесь отдыхали очень известные люди. Поэты, прозаики, критики. Потому и библиотека.

Она открыла высокую дверь с бронзовой ручкой.

Библиотека оказалась огромной, прохладной и пахнущей старой бумагой. Двухэтажная, с галереей, с винтовой лестницей, с полками до потолка, заставленными книгами в потёртых обложках. На столе у окна горела зелёная лампа. В кресле, свернувшись, спал серый кот. Очень толстый и очень довольный жизнью.

— Это Фолиант, — пояснила Ольга Леонидовна. — Он старше меня по должности.

Я невольно улыбнулась. Но она не улыбнулась в ответ.

— Нина Сергеевна. Я двадцать шесть лет работаю в этом доме и ни разу не обращалась к посторонним. Но вот уже неделю по ночам в библиотеке кто-то правит книги.

— Правит?

— Красным карандашом. Не пишет, не рисует. Именно правит. Как в типографии. С какими-то значками на полях.

— Корректурными знаками.

— Наверное. Я в этом ничего не понимаю. — Она подошла к полке и достала толстый том в синем переплёте. — Вот, посмотрите.

Я надела очки и раскрыла книгу.

Это был сборник стихов, изданный в шестидесятых годах. Бумага пожелтела, типографская краска слегка расплылась. На странице сорок седьмой тянулось стихотворение о море. Строки ровные, классические, четырёхстопный ямб. И на полях, красным, ярким, точным, как скальпелем, были вычерчены знаки.

Над одним словом стояла петля с хвостиком. Знак удаления. Рядом, на поле, вставлено другое слово. Над другим словом горизонтальная чёрточка и стрелка: знак транспозиции, поменять местами. Внизу страницы, под последней строкой, аккуратно, как в настоящей корректуре, значилось: «Вставить:» и два новых стиха.

Я смотрела и чувствовала, как сердце начинает стучать быстрее.

— Это не просто правка, — сказала я негромко. — Это профессиональная работа.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Человек, который это делал, знает знаки лучше, чем многие мои коллеги. Видите? Знак удаления с правильным хвостом. Вставка со стрелкой. Каждая отметка продублирована на поле, как положено по ГОСТу. Это руки корректора старой школы.

— Но зачем?

— Не знаю. — Я опустила книгу. — Покажите остальные.

Ольга Леонидовна вынула ещё одиннадцать книг. В каждой красным карандашом были внесены правки: где-то заменено слово, где-то переставлена строка, где-то добавлено двустишие. Я разложила их на столе в ряд, как раскладывают пасьянс, и стала читать только исправленные места.

— Нина, — тихо сказал Андрей, подойдя сзади. — Что-нибудь видишь?

— Пока нет. Но… подожди.

Я взяла с полки сборник «Тихий берег». Автор: Э. Вольский. Выходные данные: тысяча девятьсот девяносто девятый год. На обложке мужчина в шляпе стоял у моря, спиной к зрителю. На титуле красовалась надпись: «Роман в стихах». Я открыла наугад. Красная правка была и здесь. Девять слов заменены, двадцать две вставлены, одиннадцать убраны. И каждая исправленная строчка, если читать их подряд, не вразброс, а по порядку, складывалась в совершенно другой текст.

«Он знает. Ты помнишь. Берег. Двадцать третье июня».

— Что это? — прошептала Ольга Леонидовна.

— Послание, — сказала я. — Тот, кто исправлял, не просто поправлял текст. Он писал сообщение, используя чужие стихи как бумагу.

— Кому?

— Тому, кто эту книгу прочтёт.

— Вольскому?

Я вздрогнула.

— Откуда вы знаете?

— Эдуард Борисович Вольский живёт у нас в номере семь. Каждое лето, уже двадцать пять лет подряд. Он литературный критик. Известный человек. — Она замолчала. — Он приехал в субботу.

— И вы думаете…

— Я думаю, что «гость из номера семь» — это он.

Я посмотрела на Андрея. Он смотрел на меня.

— Покажите последнюю правку, — сказала я.

Ольга Леонидовна подвела меня к дальней полке, где стояли подшивки старых журналов, и достала тоненькую брошюру: «Литературный вестник», июнь, девяносто восьмой. На обложке мелким шрифтом был напечатан какой-то рассказ. Она открыла страницу тридцать два.

Красный карандаш прошёл по первому абзацу как коса. Слова «в четверг гость из седьмого номера уедет» были зачёркнуты, а над ними чётко, крупно, красным, написано: «в четверг умрёт гость из номера семь».

Я долго смотрела на это.

— Что-то не так, — сказала я наконец.

— Что именно?

— Не знаю. Но что-то не так.

Глава 2. Знаки на полях

Я просидела над этой страницей почти час.

Андрей ушёл осматривать территорию, Ольга Леонидовна занялась делами, а я, оставшись одна в полумраке библиотеки, при свете зелёной лампы, под мерное мурлыканье серого Фолианта, вернулась к самому началу. Двенадцать книг, двенадцать страниц с правками. Я выписала их в блокнот.

Первая правка. Стихотворение «Прибой» в сборнике шестьдесят четвёртого года. Слова: «Он знает».

Вторая. Поэма «Дорога к дому» в журнале «Нева», семьдесят восьмой. Слова: «Ты помнишь».

Третья. «Тихий берег», Вольский. Слово: «Берег».

Четвёртая. Дата: «двадцать третье июня».

И так далее, всего двенадцать правок. Ещё в них, кроме главного послания, отдельной строкой шло упоминание о каком-то «лебеде»: слово повторялось три раза, дважды с большой буквы. Рядом чьим-то аккуратным почерком были добавлены цифры: «98».

Лебедь. Лебедев. Девяносто восьмой.

Я взяла последнюю брошюру и сравнила с остальными. И вот тут-то и поняла, что меня беспокоило с самого начала.

— Андрей! — позвала я, высунувшись из окна.

Он поднял голову от клумбы, в которой изучал какой-то след.

— Что?

— Иди сюда.

Когда он вошёл, я положила рядом две страницы: тот сборник «Тихий берег» с посланием и журнал «Литературный вестник» с четвергом.

— Смотри. Что отличается?

Он наклонился, прищурился.

— Карандаш, кажется. Здесь красный, ярче. А тут… тусклее.

— Верно. Теперь смотри на знаки.

— Знаки?

— Вот. Видишь, в «Тихом береге» зачёркнутое слово подчёркнуто особым значком? Это знак удаления: петля, как у буквы «ʒ», и хвостик с левой стороны. Корректор ставит его над словом, которое нужно убрать. А потом, на поле, повторяет: пишет тот же знак отдельно, чтобы наборщик не пропустил.

— Это я понял.

— А теперь в «Вестнике».

— Здесь слово просто зачёркнуто. Перечёркнуто линией.

— Именно. И никакого знака на поле. Так правит человек, который не знает правил. Он хочет показать «зачёркнуто», но не умеет сделать «удалить». И вставка написана прямо над строкой, а не на поле со значком «вставить». Профессионал так не поступит. Он знает, что между строк нельзя, там слишком тесно, наборщик не прочтёт.

— То есть правки делали два разных человека.

— Да. Один профессионал, который оставил послание. Второй любитель, который дописал угрозу.

Андрей присвистнул.

— Значит, угрозу на самом деле писал не тот, кто писал послание.

— Скорее всего.

— Зачем?

— Чтобы замаскировать убийство под мистику. Чтобы все решили: это дело рук одного странного, больного человека. Призрака. Отомстителя. А настоящий убийца спокойно воспользуется этим.

— Нина, — Андрей присел на край стола. — Только не говори, что ты уже знаешь, кто.

— Нет. Но я знаю, что нужно искать. Человека, который умеет правильно исправлять книги и у которого есть причина напомнить Вольскому про девяносто восьмой. И отдельного, второго человека, которому нужно, чтобы Вольский умер.

— Два разных мотива.

— Да.

Дверь тихо открылась. В библиотеку вошла невысокая полная женщина лет шестидесяти в голубом форменном халате, с ведром и тряпкой. У неё было доброе круглое лицо, красные от воды руки и седые волосы, туго заплетённые в косу, уложенную вокруг головы. Она остановилась, увидев нас, и вся как-то съёжилась.

— Простите, — сказала она тихо. — Я думала, никого нет.

— Ничего, — улыбнулась я. — Входите.

— Мне только пыль вытереть.

— Конечно.

Она поставила ведро, подошла к полкам и начала протирать корешки. Движения у неё были чёткие, бережные, как у человека, который любит книги не меньше, чем я. Я смотрела на её руки. Потом на карандаш, торчавший из кармана халата. Обычный красный карандаш, толстый, мягкий, заточенный с обеих сторон.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Зина. Зинаида Павловна.

— Давно в пансионате?

— Тридцать два года. Горничная, — она улыбнулась виновато. — Раньше иначе было.

— Как?

— Я корректором работала. В издательстве «Прибой». Потом оно закрылось. Мне некуда было идти. Ольга Леонидовна взяла к себе.

Андрей, стоявший у окна, очень медленно перевёл на меня взгляд.

— Зинаида Павловна, — сказала я мягко. — Какие у вас красивые карандаши.

Она подняла голову. Лицо у неё стало растерянным, потом очень испуганным.

— Это… это просто так. Я привыкла. Рука просит.

— Вы правили книги в библиотеке?

— Нет.

— Зинаида Павловна.

— Нет! — Она прижала тряпку к груди. — Я ничего не делала.

— Я не собираюсь вас обвинять. Я корректор. Я знаю, что такое, когда рука просит.

Зина опустилась на стул. Лицо её посерело, пальцы дрожали. Я подошла и села рядом, не торопясь, не наседая. Андрей вышел, неслышно притворив дверь.

— Я никому не хотела вреда, — прошептала она.

— Я знаю.

— Я просто хотела, чтобы он вспомнил.

— Кто?

— Эдуард Борисович.

— Что он должен вспомнить?

Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза.

— Аркадия Лебедева, — сказала она. — И то, что случилось с ним двадцать третьего июня тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

— Расскажите мне.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что мне не поверят. Кто поверит горничной?

— Мне можно.

Она посмотрела на меня. В её светлых глазах, увеличенных мокрыми ресницами, стояли такая усталость и такая боль, что мне стало неловко.

— Я расскажу, — сказала она. — Но вы должны мне обещать, что не передадите это следователю, пока я не закончу.

— Не могу обещать.

— Тогда я не скажу.

— Хорошо. Я обещаю подождать. Не больше суток.

Зина кивнула, вытерла глаза, глубоко вздохнула.

— Аркадий Лебедев был поэтом, — начала она. — Настоящим. Таким, какие бывают раз в сто лет. Я набирала его стихи на машинке. Одиннадцать лет. Он приезжал сюда каждое лето, писал на террасе, читал нам вечерами. Вольский был его другом. Рецензировал, помогал печататься. А в девяносто восьмом Аркадий написал поэму. «Тихий берег». Лучшее, что он создал. Он дал её Вольскому почитать. А через неделю он утонул.

— Утонул?

— В тот вечер был шторм. Он пошёл к морю читать. И не вернулся. Его нашли через два дня на камнях под скалой.

— А поэма?

— Поэма исчезла. — Зина подняла на меня глаза. — Но через год вышла книга. «Тихий берег». Автор: Э. Вольский.

Глава 3. Ужин на террасе

В семь часов вечера на террасе пансионата подавали ужин.

Накрывали на открытом воздухе, под полосатым тентом, на длинном столе с белоснежной скатертью. На столе стояли свечи в стеклянных колпаках, кувшины с компотом, блюда с шашлыком, овощами, лавашом. Над морем догорал закат, окрашивая небо в розово-лиловые тона. Внизу, у подножия скалы, тихо шумел прибой.

Ольга Леонидовна, сразу после нашего разговора в библиотеке, предложила нам остаться как гостям на несколько дней: «Хочу, чтобы вы были рядом». Я согласилась. Андрей, поворчав, что в отпуске полагается спать до обеда, согласился тоже. Мы перебрались в номер на первом этаже, окнами в парк, и Эклер, которого я привела из домика в переноске, немедленно обошёл все углы, обнюхал мебель и заявил, что здесь лучше, чем дома, и значит, следует занять лучшее кресло.

За ужином нас представили гостям.

— Это Нина Сергеевна Платонова и Андрей, — объявила Ольга Леонидовна. — Наши новые постояльцы. Прошу любить и жаловать.

Все повернули головы. Я быстро пересчитала лица: восемь человек, не считая нас.

Во главе стола сидел тот, кого я представляла иначе. Эдуард Борисович Вольский оказался невысоким, плотным, лысоватым человеком шестидесяти шести лет, в вишнёвом бархатном пиджаке и с красным лицом. У него были живые чёрные глаза, пухлые руки и голос, который слышно с другого конца улицы. Он ел, говорил и смеялся одновременно, отчего казался и заразительно радостным, и немного пугающим.

— Корректор, — произнёс он, когда я села. — Наконец-то! Милая, вы знаете, как давно я мечтал поговорить с человеком, который отличает «ненароком» от «невзначай»?

— Это не совсем одно и то же, — сказала я.

— Вот! — торжествующе воскликнул он. — А мне говорили, что одно и то же. Лосев, слышите? Не одно и то же!

Молодой человек с длинными волосами, сидевший напротив, мрачно ткнул вилкой в шашлык.

— Я слышу.

— Лосев, друзья, — Вольский обвёл стол рукой, — наш юный гений. Автор фэнтезийного эпоса «Хроники Белой Бури». Семьсот страниц. Пять томов. Я прочёл первый и умер. Ха!

— Я просил вас не говорить об этом, — тихо сказал Лосев.

— Но это правда! Я в рецензии написал: «Книга, в которой дракон встречается чаще, чем запятая». И был прав.

Дима Лосев, двадцати шести лет, худой, с запавшими щеками и красными от недосыпа глазами, побледнел.

— Эдуард Борисович, — вмешалась дама в голубой шали, сидевшая справа. — Вы же обещали.

— Инесса Марковна, дорогая, я ничего не обещал. Я пошутил.

— Это не шутка. Это жестоко.

Ей было около семидесяти, она сидела прямо, держа в тонких морщинистых пальцах стакан с компотом, и в её чертах, строгих, чуть высокомерных, угадывалась прежняя красота. Инесса Марковна Лебедева, вдова поэта, как мне шепнула Ольга Леонидовна. Она приезжала сюда каждое лето уже двадцать пять лет, с тех пор, как муж утонул.

— Простите, — буркнул Вольский. — Я не со зла.

— Вы никогда не со зла, — ответила она. — Это и страшно.

За столом повисла неловкая пауза. Её нарушила женщина лет сорока восьми, полная, румяная, в цветастом платье, которая сидела между Вольским и пожилым шахматистом.

— Давайте о приятном! — сказала она бодро. — Меня зовут Элеонора Цветкова. Я детская писательница. «Приключения ёжика Пафнутия», может, слышали? Двенадцать книг, сто тысяч тираж.