Кольца или Смерть в течение вечера

Милана Панова

Кольца или Смерть в течение вечера

Кольца, или Смерть в течение вечера

Серия «Красный карандаш», книга 15

Глава 1. Кольца

Третьего января Н-ск выглядел так, как выглядит человек наутро после праздника: помятым, тихим и слегка виноватым. Снег на тротуарах серел, на ёлочном базаре у вокзала торговали последними хвойными лапами по цене носков, а из окон тянуло запахом холодного оливье.

Мы приехали первым утренним поездом: я, Андрей, Эклер в переноске и колечко с красным рубином, которое я всю дорогу, как школьница, поворачивала на пальце то так, то этак. Маргарита Викторовна осталась в «Берёзовой роще» с Матрёной Степановной и нотариусом, то есть с тем, что осталось от нотариуса, как мрачно выразился Андрей: оформлять фонд.

Катя ждала нас на перроне. Я увидела её издалека и сразу поняла: плохо. Она стояла под фонарём, в огромной белой куртке, похожая на снеговика, у которого отобрали морковку, и смотрела не на вагоны, а куда-то под ноги.

— Нина Сергеевна, — сказала она, когда мы подошли. Голос у неё сел до шёпота. — Простите. Я знаю, что у вас…

— Катя.

— …что вы только что…

— Катя, иди сюда.

Я обняла её, и она сразу уткнулась мне в плечо. Плечи у неё мелко дрожали, но она не плакала. Она, кажется, просто закончила плакать несколько дней назад и теперь ходила пустая.

— Рассказывай, — сказал Андрей, забирая у меня чемодан. — По порядку. Только в машине.

В машине, в стареньком «Фольксвагене», который Андрей одолжил у соседа, Катя говорила глухо, глядя прямо перед собой:

— В прошлую среду, двадцать девятого. Мы с Глебом договорились: он заберёт кольца у ювелира, а я в это время буду у портнихи на последней примерке. Потом встречаемся дома и вместе ужинаем. Платье, кольца, все дела. Через шесть недель свадьба. Четырнадцатое февраля.

— Знаю, — сказала я. — Ты мне приглашение показывала.

— Он вышел из дома в пять. Позвонил мне в половине седьмого, сказал: «Забрал, красивые, увидишь». Голос весёлый. А потом… — Она замолчала.

— Потом?

— Потом не вернулся.

Андрей, ведший машину, коротко глянул на неё в зеркало.

— Телефон?

— Выключен. С половины седьмого. Я звонила сто раз. Потом поехала к ювелиру, он сказал, что Глеб ушёл в шесть двадцать. Потом поехала к его маме, она сказала, что не видела. Потом в полицию.

— И что в полиции?

— Сказали: взрослый человек, двадцать пять лет, трое суток не прошло. Может, загулял перед свадьбой. — Катя сглотнула. — «Мальчишник, милая».

— А мальчишник был?

— Нет. Мы вообще отказались. Глеб говорил, что это глупая традиция.

Эклер, сидевший у меня на коленях, мягко ткнулся лбом Кате в локоть. Она вздрогнула, потом погладила его двумя пальцами, и я увидела, что на глазах у неё всё-таки выступили слёзы.

— Нина Сергеевна, он не мог просто уйти. Мы всё планировали. У нас уже куплены билеты в Карелию на медовый месяц. Мы зал оплатили, ведущего, торт. Он сам выбирал цветы. Он плакал, когда увидел платье на фото.

— Верю.

— А вчера мне пришло это.

Она достала телефон, открыла сообщение и протянула мне. Номер был незнакомый, из какого-то другого региона. Время отправки: второе января, двадцать три сорок.

«Катя, не волнуйся. Я уехал в течении вечера по срочному делу. Свадьбу придётся отложить. Не ищи меня. Люблю. Г.».

Я прочитала. Потом перечитала. Потом ещё раз, медленно, как читаю любую рукопись, в которой что-то не так.

— Ты ответила?

— Позвонила. Абонент недоступен. Написала, он не читает.

— Ты показывала полиции?

— Показывала. Они сказали: вот видите, он жив-здоров, просто передумал.

— А ты что думаешь?

— Я думаю… — Катя подняла на меня глаза. — Нина Сергеевна, я думаю, вы заметили.

— Что именно?

— «В течении».

Я посмотрела на неё. Андрей в зеркале заднего вида приподнял брови.

— Он научил меня, — сказала Катя тихо. — Вернее, вы его научили. А он меня. Когда мы начинали встречаться, он показывал мне, как корректоры шутят. Рассказывал про «в течении» из вашей первой истории. Про убийцу, которого выдала одна ошибка. И сказал: «Если когда-нибудь мне придётся написать тебе, а я не смогу сказать правду, я напишу „в течении“. Это будет значить: мне плохо, не верь тексту».

— Господи, — сказала я.

— Мы тогда смеялись. Думали, это игра.

— А теперь?

— Теперь вот.

Машина остановилась на светофоре. Я смотрела на экран, на три слова, из которых одно было написано неправильно, и чувствовала, как по спине ползёт холод.

— Катя, — сказала я. — Глеб никогда не писал «в течении». Он вообще не делает таких ошибок. Он учился у лучших.

— Вот именно.

— Значит, это сообщение либо написал не он, либо он писал под давлением, но сумел передать знак.

— Я тоже так думаю.

— Тогда слушай меня внимательно. — Я вернула ей телефон. — Мы его найдём.

— Правда?

— Правда.

— Нина Сергеевна, — сказала Катя, и губы у неё задрожали. — Спасибо. Я думала, вы скажете: «Катя, не придумывай».

— Я никогда так не говорю.

— Я знаю. Поэтому и позвонила.

Андрей включил поворотник, развернулся и повёл машину в другую сторону, не к дому, а к центру.

— Куда мы? — спросила я.

— К ювелиру, — сказал он. — С него и начнём.

Глава 2. Беккер и сын

Ювелирная мастерская «Беккер и сын» помещалась в старинном двухэтажном доме на улице Рыночной, в двух кварталах от Центрального рынка. Над дверью висела вывеска с гравированным золотом: «Основана в 1911 году». Витрины были маленькие, тщательно протёртые, с кольцами, браслетами и часами на бархатных подушечках. За стеклом, у окна, сидел старик в чёрной кипе и очках-половинках и, склонившись над лупой, что-то выковыривал из часового механизма.

Звякнул колокольчик. Старик поднял голову.

— А, барышня Катя, — сказал он с лёгким акцентом. — Вернулись?

— Самсон Маркович, это Нина Сергеевна Платонова и капитан Громов. Они помогают.

— Очень приятно. — Он снял очки, потёр переносицу. — Я уже рассказал полиции. Дважды. Но расскажу и вам. Прошу, проходите.

Он провёл нас в заднюю комнату, где стоял тяжёлый стол, заваленный инструментами, лупами и крошечными коробочками. На подоконнике росла герань. В углу, на низкой тумбочке, сидел чёрный кот с белыми носочками и без любопытства разглядывал Эклера, высунувшего нос из переноски.

— Моисей, — представил кота Самсон Маркович. — Старый. Он видел всё. И ничего никому не рассказывает.

— Как удобно, — сказал Андрей.

— Не говорите. — Старик сел, сложил руки на столе. — Итак. Двадцать девятого декабря. Молодой человек пришёл без пяти шесть. Забрал кольца. Я показал, что готово, он проверил, остался доволен. Расплатился. Я упаковал в коробочку. Вот такую.

Он достал из ящика маленькую квадратную коробочку из тёмно-синего бархата.

— Такие же?

— Такие же, один в один. Это образец.

— Он ничего не просил изменить?

— Как же, просил. — Самсон Маркович улыбнулся. — Знаете, что самое трогательное? Он вернулся.

— Вернулся?

— Да. Я уже закрывал дверь, он вошёл обратно. Запыхавшийся, красный. Сказал: «Самсон Маркович, пожалуйста, добавьте на мой ринг одну надпись. Внутри. Только очень мелко».

— Какую надпись?

— Цифры и буква. «17-Б».

— И всё?

— И всё. Я, конечно, удивился. Спросил: «Это дата?» Он ответил: «Нет. Это шифр. Для жены». Я хотел отказаться, у нас тонкая работа, но он так просил. Заплатил втрое. Я сделал. Прямо при нём, на станочке. Минут за десять.

— А потом?

— Потом он ушёл. В шесть двадцать.

— Один?

— Один. Но я вышел на крыльцо. Проводить, как у нас принято. И видел…

— Что?

Самсон Маркович помолчал.

— Чёрную машину. Большую, дорогую. Она стояла у тротуара, чуть дальше, у аптеки. Когда молодой человек проходил мимо, дверь открылась. Вышел человек. Высокий, плотный, в тёмной куртке. Что-то сказал. Глеб остановился. Потом они вместе сели в машину.

— Он сам сел?

— Я бы сказал… — Старик замялся. — Нет. Я бы сказал, его пригласили.

— Силой?

— Нет. Тихо. Как приглашают в гости. Но у меня было такое ощущение, как у человека, который видит, что кто-то кладёт руку на плечо, и знает, что рука тяжёлая.

— Вы запомнили номер?

— Нет. Плохое зрение. Но запомнил марку. Чёрный «Лексус». Новый.

Андрей записал.

— Камеры у вас есть?

— Две. Одна над дверью, вторая над прилавком.

— Запись сохранилась?

— Я отдал полиции. Но у меня есть копия. Моисей любит смотреть записи по вечерам.

Мы засмеялись. Это было неожиданно, и от этого стало на секунду легче.

В соседней комнате Самсон Маркович включил старый монитор. Запись была чёрно-белая, зернистая, но вполне разборчивая. Вот Глеб входит, улыбаясь, с рюкзаком за плечами. Вот он берёт коробочку, открывает, смотрит на кольца. Лицо у него такое, что у меня защипало в глазах. Вот он выходит, поворачивается, возвращается, что-то быстро говорит. Старик берёт кольцо, зажимает в тиски…

— Остановите, — сказала я.

Самсон Маркович нажал паузу.

— Вот здесь. Что он делает?

На экране Глеб, стоя у прилавка, доставал из кармана что-то маленькое и протягивал ювелиру.

— Это что?

— Клочок бумаги. Он написал на нём цифры. Чтобы я не ошибся.

— У вас сохранилась бумажка?

— Вот. — Старик вынул из ящика бумажку в клеточку, вырванную из блокнота, и подал мне.

Почерк Глеба. Я узнала его сразу: круглые, аккуратные буквы, ровные строчки, привычка ставить точку после каждой цифры. «17.Б.» И ниже, мелко, почти неразборчиво, как делают, когда торопятся: «Катя поймёт».

— «Катя поймёт», — прочитала я вслух.

— Я не поняла, — тихо сказала Катя. — Я не знаю, что это.

— Зато он знал, что ты поймёшь. Подумай. Семнадцать, Б. Дело? Номер? Дата? Квартира?

— Я не знаю.

— Подумай.

Катя закрыла глаза. Лицо её стало напряжённым, чуть побледнело. Потом она открыла их.

— Архив.

— Что?

— Глеб подрабатывал в городском архиве. Оцифровывал дела. Там у них дела нумеруются так: номер дела и литера. «Семнадцать-Б». Он что-то нашёл.

— Что?

— Не знаю. Он последние две недели ходил какой-то странный. Говорил: «Катя, я наткнулся на такое, что… ладно, потом расскажу».

— И не рассказал.

— Нет. Сказал: «После свадьбы. Чтобы не портить настроение».

— Идём, — сказал Андрей.

Мы поблагодарили Самсона Марковича. Он проводил нас до двери, пожал мне руку обеими ладонями, сухими, тёплыми, как печёное яблоко.

— Найдите его, барышня, — сказал он тихо. — Он хороший мальчик. Такие редко приходят в мою лавку. Обычно люди покупают кольца, чтобы доказать, а он покупал, чтобы любить.

— Мы найдём.

— Я верю. У вас кот хороший. Умный.

Эклер, услышав комплимент, зажмурился и важно мяукнул.

Моисей, сидевший на подоконнике, сделал вид, что ничего не слышал.

Глава 3. Дело 17-Б

Городской архив Н-ска располагался в бывшем здании земской управы, массивном жёлтом особняке с колоннами, облупившейся лепниной и чугунной лестницей, на ступенях которой хромые студенты тридцать лет назад писали курсовые. Внутри пахло старой бумагой, мышами и сыростью, и от этого запаха у меня всегда возникало странное чувство: смесь трепета и уюта.

Нас встретила заведующая, Раиса Фёдоровна Малышева, худая, высокая, в коричневом свитере и тёмной юбке до пола. Волосы у неё были собраны в тугой пучок, на носу сидели круглые очки, а в руках она держала чашку с таким видом, будто это не чай, а реликвия.

— Вы по поводу Глеба? — спросила она сразу. — Я так и думала. Катя звонила. Проходите.

Мы поднялись на второй этаж, в небольшую комнату, заставленную стеллажами с коробками. В углу, за столом с компьютером и сканером, был рабочий уголок Глеба. Остался чайник, кружка с надписью «Лучший оцифровщик», стопка закладок и недоеденная плитка шоколада.

— Он у меня пять месяцев, — сказала Раиса Фёдоровна. — Хороший мальчик. Ответственный, аккуратный. Нашёл три ошибки в нашей описи, которые мы не замечали двадцать лет.

— Над чем он работал в последнее время?

— Над коллекцией «Земельные дела, 1990–2000». Приватизация, наделы, кооперативы. Скучный материал, но он увлёкся. Говорил, что это детектив.

— Дело семнадцать-Б вам что-нибудь говорит?

Она нахмурилась.

— Семнадцать-Б… Да. Это Центральный рынок. Земельный участок. Девяносто шестой год.

— Можно посмотреть?

— Конечно. Хотя… — Она запнулась. — Странно.

— Что?

— На прошлой неделе дело запрашивали. Не Глеб. Другой человек.

— Кто?

— Не представился. Пришёл в тридцатом декабря, на следующий день после исчезновения Глеба. Высокий, в тёмном пальто. Сказал, что из администрации, по поручению Рафаэля Аркадьевича Гордеева. Это заместитель главы по строительству. Я ему сказала, что дело на оцифровке, он потребовал оригинал. Я отказалась. Он ушёл, но сказал, что вернётся с официальным письмом.

— Вы ему дали?

— Нет. — Она слегка гордо вздёрнула подбородок. — Я двадцать восемь лет хожу в этот архив. У нас порядок. Без письма я не выдаю.

— Умница, — сказал Андрей.

— Это не умница. Это инструкция. — Она открыла металлический шкаф, достала серую картонную папку. — Вот оно.

Мы разложили на столе документы. Дело 17-Б оказалось толстым, пожелтевшим, перевязанным тесёмкой. Внутри лежали протоколы, акты, решения, постановления, схемы, заявления. Я быстро просматривала страницы, привычно отмечая то, что видит корректор: подписи, даты, печати, шрифты.

— Тут что-то не так, — сказала я через пять минут.

— Что?

— Посмотрите на даты. Вот постановление о передаче земли кооперативу «Рассвет». Пятнадцатое марта девяносто шестого. А вот акт приёмки участка. Двенадцатое марта. На три дня раньше.

— Ошибка?

— Не думаю. — Я взяла лупу. — Смотрите на цифры. «Двенадцатое» исправлено. Раньше было «двадцать пятое». Кто-то переправил «два» на «один» и «пять» на «два». Видите? Следы стёртого.

— То есть дату подделали.

— Да. И вот ещё. — Я перевернула страницу. — Договор аренды, подписанный председателем кооператива. Подпись Слепнёв А. И. А в акте приёмки тот же Слепнёв, но подпись другая. Здесь «С» с завитком, там без.

— Подделка подписи?

— Возможно, их писали разными руками.

— Нина, — тихо сказал Андрей. — Что это значит?

— Это значит, что кто-то в девяносто шестом году оформил землю Центрального рынка на фиктивный кооператив, чтобы потом перепродать. А когда Глеб оцифровывал дело, он увидел несоответствия.

— И сказал кому-то.

— Или не сказал, но кто-то узнал.

— Раиса Фёдоровна, — спросила я. — Кто такой Гордеев?

— Рафаэль Аркадьевич? — Она поправила очки. — Это человек, который сейчас планирует снести Центральный рынок и построить на его месте торговый центр. Проект «Гордеев-Плаза». Он очень влиятельный. Его проект утвердили месяц назад, но жители возражали, были митинги. А потом всё как-то затихло.

— В девяносто шестом ему было…

— Он тогда работал в земельном комитете. Начальником отдела.

Я переглянулась с Андреем.

— Приём, — сказала я.

— Вот именно.

— То есть в девяносто шестом он оформил землю на подставной кооператив, а теперь строит на ней торговый центр.

— А кто-то может доказать, что земля не принадлежит ему.

— Глеб.

— Вот почему он исчез.

Раиса Фёдоровна, до этого молчавшая, вдруг тихо охнула и прижала ладонь к губам.

— Господи, — прошептала она. — Я думала, это просто бумаги.

— Это не просто бумаги, — сказала я. — Это чьё-то состояние.

Катя стояла у окна, бледная, прижав руки к груди. Эклер, выбравшийся из переноски, сидел на подоконнике рядом с ней и смотрел на улицу.

— Нина Сергеевна, — прошептала она. — Они его убьют?

— Нет.

— Почему вы так уверены?

— Потому что они не знают, что он успел. — Я подняла папку. — Если бы убили сразу, не стали бы приходить за делом через день. Они хотят, чтобы он сказал, где копии.

— Какие копии?

— Те, которые он сделал. Глеб оцифровывал это дело. У него есть электронные копии. Где-то на компьютере или в облаке. — Я посмотрела на рабочий стол. — Раиса Фёдоровна, можно проверить его компьютер?

— Пожалуйста.

Мы включили. Экран загорелся, запросил пароль.

— Не знаю, — сказала заведующая.

— Катя?

— Он… — Она задумалась. — Он ставил пароли смешные. «Катя-котик-2027». Или «Эклер-вперёд». Или…

Я набрала «Эклер-вперёд». Не подошло. «Катя-котик-2027». Тоже нет.

— Может, цифры? Дата свадьбы?

— Четырнадцатое февраля.

Я набрала «14022027». Ошибка.

— Нина, — тихо сказала Катя. — Он научил меня одной вещи. Всегда придумывать пароль, который можно прочесть вслух, как фразу.

— Например?

— «Вместе, а не врозь».

— Попробуем.

Я набрала. Экран мигнул. Загрузился рабочий стол.

— Получилось! — выдохнула Катя.

На экране были десятки значков, папок, файлов. Одна называлась «Свадьба». Другая «Работа». Третья «17-Б. Копия». Я щёлкнула по ней.

В папке лежало сорок семь сканов, пронумерованных, подписанных. А в самом конце, в отдельном файле, текстовый документ. Назывался «Если что».

Я открыла.

«Катя, если ты это читаешь, значит, я не успел рассказать. Прости. Я нашёл в архиве дело, из которого ясно, что Гордеев в девяносто шестом году украл землю рынка. Я сделал копии. Оригинал спрятал там, где можешь найти только ты: помнишь, где мы впервые поцеловались? Не в кино, а в другом месте. Я там оставил то, что нужно. Береги себя. Люблю. Г.»

Катя читала, и по щекам её текли слёзы, но лицо оставалось неподвижным.

— Где вы впервые поцеловались? — спросил Андрей.

— Не в кино, — прошептала она. — В библиотеке. В читальном зале. За стеллажом с поэзией. Мы оба искали один и тот же сборник.

— В какой библиотеке?

— В городской. На Пушкинской.

— Едем.

Глава 4. Стеллаж с поэзией

Городская библиотека на Пушкинской была закрыта на новогодние каникулы. Двери заперты, окна тёмные, на крыльце толстый слой нетронутого снега. Мы позвонили в служебный вход, и через минуту нам открыла пожилая вахтёрша в вязаной шапочке, которая, услышав слово «Катя», сразу всплеснула руками:

— Катюша! Милая, заходи! Что случилось?

— Тётя Вера, нам нужно в читальный зал.

— Сейчас?

— Очень.

— Проходите, конечно. Только свет у нас сэкономленный.

Читальный зал оказался огромным высоким помещением с лепными потолками, дубовыми столами, зелёными лампами и бесконечными рядами стеллажей. Пахло старыми книгами, воском и лёгкой пылью. Катя шла впереди, уверенно, как человек, который знает дорогу с закрытыми глазами. Мы миновали отдел периодики, отдел классики, повернули направо и остановились у длинного стеллажа с надписью «Поэзия XX века».

— Здесь, — сказала Катя. — Третья полка сверху. Блок, «Стихи о Прекрасной Даме». Мы оба потянулись одновременно.