Грин, я и Бегущая по волнам

Сергей Панасенко

Грин, я и Бегущая по волнам

Глава 1

Грин, я и Бегущая по волнам. Часть первая

Сергей Панасенко3

Грин, я и Бегущая по волнам.

Глава первая.

Первое узнавание.

На выходе из метро меня окликнули.

Я обернулся.

Сидящая на скамейке у фонтана рыжеволосая девушка в белой блузке помахала рукой:

-- Как живешь, Вася?

Незнакомка с голубыми глазами и лучезарной улыбкой смотрела на меня так, будто мы расстались только вчера.

Она засмеялась:

-- Не узнаешь?

--А разве мы знакомы?--я в ступоре все еще стоял в нескольких шагах от нее.

– И ты еще спрашиваешь! Иди ко мне, я не кусаюсь, – снова засмеялась она.

Я медленно подошел к ней и сел рядом.

– И не стыдно тебе забывать старых друзей, Вася?-- в глазах у нее заблестели смешинки.

-- Но я действительно не могу вспомнить,-- смущенно пробормотал я.

-- И это говоришь ты, с которым я в Форосе пила на брудершафт! -- весело возмущаясь и ударяя легонько меня по плечу воскликнула она.

-- Но я никогда не был в Форосе и никогда ни с кем во всем Крыму не пил на брудершафт, -- возразил я.

--Этого не может быть! -- заявила она.-- У меня прекрасная память на лица.

Я смотрел на нее во все глаза и ничего не мог вспомнить.

-- Между нами что-то было? – после паузы пролепетал я.

Ее лицо, глаза, нос, губы, волосы, фигура, ничто, буквально ничто не напоминало мне, что с этой красивой девушкой в Крыму у меня что-то было.

-- Так ты и правда не помнишь?!-- вдруг вспыхнула она.-- Ну вспомни, Василий!

Но я не помнил.

Я только смотрел и качал головой.

– Как вас зовут?

-- Дэзи, -- улыбнулась она.-- И тебе ничего не говорит мое имя?

-- Вы иностранка?

-- Это неважно. Важно, что ты слышал мое имя.

-- Слышал? Когда же?

-- Ты ведь любишь Грина! Да или нет?

-- Грина? Писателя Александра Грина? Да, люблю, очень люблю. Так вы Дэзи?..

Постой, постой…

Ведь так звали героиню его романа "Бегущая по волнам"!

Это твое настоящее имя?

–Да, настоящее!

-- Так где же мы все-таки с тобой познакомились, Дэзи?-- потер я свой лоб.

-- Я же тебе уже сказала! Это произошло в Форосе.

–Хорошо, Дэзи, допустим. А как именно мы с тобой познакомились в Форосе?

–Ты лежал и читал “Бегущую по волнам”, а мой лежак был рядом, и я спросила, нравится ли тебе эта книга. С этого все и началось.

– Все это что, Дэзи?

–Ну как же ты не понимаешь! – она даже притопнула ножкой.

-- Но я не был на пляже в Форосе и не читал там Александра Грина! -- вскрикнул я.-- Дэзи, ты меня с кем-то путаешь!

-- Ничего я не путаю! Разве ты не говорил мне, что любишь Крым, а Грин твой любимый писатель, что впервые ты открыл Грина, когда тебе было 9 лет и ты запоем прочитал “Алые паруса”, "Золотую цепь" и "Дорогу никуда"?

-- Это правда, но откуда тебе все это известно? Может, ты наконец скажешь мне правду?

-- Я тебе говорю правду! Посмотри на этот амулет, -- и она показала мне небольшой блестящий амулетик округлой формы,

висевший на тонкой золотой цепочке у нее на шее. --Ты должен его помнить. Я рассказывала тебе его историю. Ты помнишь его?

-- Я не могу его помнить или не помнить, Дэзи, потому что я вижу его впервые!

Я замолчал, а грудь Дэзи вздымалась, она явно хотела, чтобы я рассмотрел амулет.

– Ну, хорошо, Дэзи, –сдался я.--Дай мне получше разглядеть его.

Дэзи с облегчением сняла амулет с шеи, протянула его мне и с интересом стала наблюдать за мной.

Я бережно взял амулет в руки и начал его рассматривать.

Камешек был ярко красным с оранжевыми и желтыми вкраплениями. Его гладкая поверхность переливалась на солнце, а сам он оказался теплым, еще до того, как я сжал его в своей ладони. Когда мои пальцы сомкнулись, он стал горячим. Это было очень необычное ощущение.

Из камешка исходила какая-то очень мощная энергия, которая одновременно и успокаивала и внушала уверенность, и бодрила, сердце радостно забилось, а окружающий мир вдруг потерял привычные очертания, стал расплываться и сквозь эту дымку я вдруг узнал все сразу: и галечный пляж в Форосе, и спокойное июльское море, безмятежно лежащее в каменистой бухточке, словно в оправе, и прекрасную девушку в голубом открытом купальнике, с улыбкой показывающую мне этот амулет.

Внезапно наваждение схлынуло и я вновь вернулся в мир реальности, где был тенистый бульвар, журчащий фонтан, выход из метро, прогуливающаяся толпа, играющие дети, мамы с колясками,скамейка и рыжеволосая улыбчивая девушка.

Глава 2

Грин, я и Бегущая по волнам.

Часть первая.

Вторжение.

Глава вторая.

Я узнаю Дэзи.

Я ошеломленно оглянулся по сторонам, посмотрел на Дэзи и сказал:

-- Как странно!.. Со мной произошло что-то невероятное...

-- Что ты видел, расскажи мне, милый.

-- Я увидел нас с тобой на пляже в Форосе и ты мне рассказывала об этом камне. Но как такое возможно? Это же просто камень, хоть и необычный, но он же не волшебный, волшебство бывает только в сказках!

-- Ты ошибаешься, милый,

– Дэзи мягко улыбнулась и снова повесила себе на шею необычный талисман.

– В жизни иногда чудеса встречаются, и их невозможно объяснить, на то они и чудеса. Я только не могу понять, как ты мог забыть все, что с нами было.

-- Я ничего не помню, Дэзи.

Огромный пласт моей жизни выпал из моей памяти.

Помоги мне, Дэзи.

-- Я помогу тебе, Вася, -- Дэзи накрыла мою ладонь своею и голос ее дрогнул от нежности и боли, -- но и ты должен помогать мне. Я не знаю, почему это случилось с тобой. Но за этим что-то кроется.

--Кто ты, Дэзи? Уж не колдунья ли ты?-- невесело пошутил я.

Дэзи очень внимательно посмотрела на меня, в ее глазах на мгновение вспыхнул странный синий огонек, она помолчала, раздумывая, и, как мать разговаривает с обеспокоенным ребенком, мягко сказала:

-- Я просто умею чуть больше, милый, чем умеют обычные люди, только и всего.

Я сидел потрясенный.

-- Почему же тогда прямо сейчас ты не можешь проникнуть в мое сознание и прочитать, кто и как заблокировал часть моей памяти, связанную с тобой, и разблокировать ее самостоятельно без моей помощи?

Дэзи задумалась над ответом, нахмурила лоб, помолчала, а потом, с трудом подбирая слова, сказала:

-- Иногда память закрывается не случайно… Может,

так должно было случиться.

–Случиться?!

Я обомлел.

– Но почему, Дэзи?

–Мы это узнаем, милый,-- она ласково погладила мою щеку– всему свое время.

– Я тебе верю, Дэзи.

Голос мой дрогнул. Я посмотрел на фонтан.

Дэзи улыбнулась:

– А ты все такой же!

Я взял себя в руки и сменил тему.

– А как относятся к твоим способностям твои родители? Они знают о них? Кстати, кто они?

– Я не могу пока всего тебе объяснить, милый,–

снова улыбнулась она.-- Ну, мне пора. Приходи завтра в это же время на это место. Я буду тебя ждать.

Она протянула мне руку, затем взлохматила мои волосы, поцеловала в щеку, быстро вскочила со скамейки и не успел я оглянуться, как она скрылась за дверями метро.

Глава 3

Грин я и Бегущая по волнам.

Глава третья.

Паранормальное продолжается.

Я долго сидел на скамейке, углубясь в себя и ничего не замечая вокруг.

Опомнился лишь тогда, когда сумерки спустились на огромный город и он весь озарился вечерними огнями.

Я встал и поехал домой.

Ночью долго не мог заснуть, сон пришел только под утро.

Полуденный зной разбудил меня и я взглянул на часы.

До свидания оставалось еще несколько часов и я решил перечитать "Бегущую по волнам", с первых же строк окунувшись в зыбкий, ускользающий, наполненный скрытыми смыслами, гриновский мир образов и символов.

Время промелькнуло как чайка, и я увидел, что мне пора ехать.

На месте был в срок, но скамейка была пуста, а Дэзи нигде не было.

Томясь, прождал ее до темноты, но она так и не появилась.

Вокруг сновала толпа, мужчины читали газеты, дети катались на роликах, бабушки кормили голубей, пары обнимались и целовались, а я исходил тоской и тревогой.

И снова спустились сумерки.

Я поплелся домой и, наскоро перекусив, рухнул в кровать и моментально заснул.

Мне приснилось, что плыву на великолепном паруснике в поисках таинственной Биче Сениэль. Лишь потом понял, что это был не Томас Гарвей. Это был я.

Это меня злодей капитан Гёз ссадил с корабля, это ко мне в шлюпку спустилась легендарная Фрэзи Грант, и это меня спасла шхуна “Нырок”, на которой я познакомился с чудесной Дэзи и поплыл вместе с ней в далекий Гель-Гью.

Но и после моего пробуждения волны синего моря еще долго били мне в стены, мою каюту раскачивало, а склянки отбивали положенное время.

Было еще что-то очень важное в моем сне, но это важное ускользало от моего сознания.

Я пил сладкий чай, снова и снова пытаясь вспомнить, но вспомнить не мог.

И когда я махнул рукой, прекратив безуспешные попытки, я внезапно вспомнил как озарение два связанных на мой взгляд события из моего сна.

Первое – это поведение Фрэзи Грант.

Не могу вспомнить, говорила ли она со мной в точности как с Гарвеем или не говорила совсем, или говорила что-то другое, не то, что Гарвею.

Но вспомнил точно ее слова, обращенные ко мне, сказанные не ночью при свете свечи, как в книге, а почему-то на фоне занимающейся зари:

–Вы не Гарвей, но это неважно.

А потом была ее полуулыбка, прощальный кивок и бег по волнам.

Я даже не успел осознать ее слова, как почти сразу в шлюпке появился другой человек, высокий, худой, с изможденным лицом.

Он проявился, как проявляется фотография на пленке.

Я сразу узнал его.

Это был Александр Грин.

Он был суров и печален.

Его пристальный взгляд пронизывал меня насквозь.

Он молчал.

Молчал и я.

Потом глаза его потеплели.

И только после этого он улыбнулся.

Его лицо разгладилось, а глаза посветлели еще больше.

Так глухая беспросветная ночь постепенно уступает место ясному утру.

А потом он сказал своим прокуренным голосом:

-- Теперь я понял, почему вас выбрала Дэзи.

И медленно растворился в воздухе.

Я все еще сидел за кухонным столом, но был в полной прострации.

Время остановилось.

Но кому-то или чему-то всего этого показалось мало.

Я вдруг услышал тот же хриплый голос курильщика, , который отозвался прямо в моей голове: "Мой эпиграф".

Это было слишком!

Я вскочил из-за стола.

Чашка с недопитым чаем и сахарница со звоном разлетелись на куски.

Каким силам я понадобился так срочно?

Сначала Дэзи, потом амулет, потом сон, потом Фрэзи, потом Грин…

Спокойно, Василий.

Вдох-выдох, вдох- выдох… Вернулась способность трезво рассуждать.

Если не померещилось, если это и не слуховая галлюцинация, то о чем говорил Грин?

Об эпиграфе к "Бегущей по волнам"?

Или к другой своей книге?

Скорее все же к “Бегущей”.

Но зачем?

Что могло скрываться в нескольких строках, которые, казалось, были известны каждому,

кто читал эту книгу?

Глава 4

Грин, я и Бегущая по волнам.Глава 4.

Грин и его “Мой эпиграф”.

Прошло не меньше часа, прежде, чем я полностью привел мысли в порядок.

Хотелось определиться, чем следовало заняться в первую очередь.

Дома у меня был телефон, но его номером Дэзи не интересовалась, значит, или она его знала, как знала всю мою жизнь, или не считала нужным мне звонить.

И из всего навалившегося на меня за последние три дня для начала я решил сосредоточиться на эпиграфе Грина.

Почему из всего романа он выделил эпиграф к нему как самое важное, а не что-либо иное в самом романе, скажем, какую-нибудь авторскую ремарку или фразу одного из его героев?

И почему не просто “эпиграф”, а именно “мой” эпиграф?

Разве эпиграф к роману взят из книг самого Грина, является его собственным сочинением?

Нет, это не так.

Грин не сочинил слова эпиграфа, он просто взял их у кого-то другого, причем эти чужие слова показались ему настолько важными, что он взял их в качестве эпиграфа к своей очень сложной книге, в которой многие видят лишь Зов Несбывшегося, хотя и это тоже немало, но, может быть, этим Зовом Несбывшегося не исчерпывается тайна этого романа, может есть другой, более глубокий уровень, а мы только скользим по поверхности, когда говорим, что в каждом из нас подспудно живет этот Зов и нужно услышать его и следовать за ним, и тогда мы познаем тайну своего существования.

А не слишком ли просто мы толкуем Грина, одного из самых неразгаданных писателей двадцатого века?

Многие писали о нем, что видеть в нем простого сказочника или даже писателя, чья философия ограничивается призывом верить в чудо, следовать за своим сердцем, находить красоту везде, быть бесстрашным искателем истины и неутомимым путешественником, это сильное упрощение Грина, метафизика которого сродни мистическим творениям философов, которые искали суть явлений не вовне, а внутри, исследовали природу добра и зла не в антагонизме добрых злых людей, а на уровне той вечной борьбы, которая ведется в душе каждого человека и никогда не заканчивается.

Я много читал Грина, и не только его, поэтому чувствовал верность своих догадок.

Грин бывает глубок даже там, где от него первоначально не ждешь никакой глубины. С возрастом приходит это понимание, но я не литературовед, хотя без ложной скромности, и мог бы им стать, если бы раньше слушал свой Зов Несбывшегося. Я никогда бы не стал обыкновенным бухгалтером, кем в настоящее время и являлся. Моя работа мне нравилась, но все же это было не то, это не было Призванием моей жизни.

И сейчас, после встречи с Дэзи, после встречи с Грином, после слов о “Моем эпиграфе” мне до боли захотелось стать тем, кем я и был всю жизнь, к чему у меня всегда лежала душа: читать хорошие книги, писать о них, думать о смысле жизни, стать писателем или философом, написать свою книгу, причем написать так, как никто еще не писал, и это была не гордыня, не тщеславие, это было искренняя потребность поделиться тем, что постепенно вызревало в душе и требовало выплеснуться не только для самовыражения и самореализации, а прежде всего для того, чтобы найти единомышленников, а еще вернее, единоверцев. Мое одиночество искало общения с такими самыми, каким был я. Я жил в пустыне, но пустыня была не для меня.

Не всегда одиночество было тяжестью, оно бывало и отдохновением.

Я не был человеком толпы, иногда я даже любил одиночество.

Скажу больше: я никогда не понимал людей, которые никогда не любили одиночество.

Одиночество – благо для того, кто хочет подумать, кто он есть, куда направляется, правильно ли живет и прочее.

Но в больших количествах одиночество может принести и вред, оно как лекарство, которое может стать и ядом.

Я снова подумал о Грине.

Отшельник Грин наверняка об одиночестве думал так же как и я.

Недаром у меня к нему так лежит душа, как и к Антону Чехову, тоже известному отшельнику.

Так что же “эпиграф”, не просто “эпиграф”, а “Мой эпиграф”?

Очевидно,Грин примерял эти слова на себя и они вошли в его плоть и кровь, или вернее, они раскрыли сущность его души, его мировоззрения, его метафизики настолько полно, что он назвал его “Моим”.

Эту тайну я постараюсь разгадать и с этого завтра начну свой день.