Мамин дневник

Остарта

Мамин дневник

Предисловие

Меня зовут Алина. Мне двадцать два. Дни теперь похожи друг на друга: будильник, кофе, тороплю Полину, чтобы не опоздала, потом — ученики. Я взяла репетиторство на дому: школьники приходят, мы сидим над учебниками, а я стараюсь не думать, что после них надо успеть оплатить счета, убраться,кушать приготовить, подготовить Полине вещи в школу. Она же даже собраться в школу без меня не может. Заработок небольшой, но если всё правильно раскидать, хватает. Почти.

Иногда звонит бабушка. Спрашивает буднично: «Справляетесь? Денег хватает?» И вот от этого «хватает ли» у меня внутри всё поджимается. Не потому что она прямо упрекает, а потому что сам вопрос звучит как приговор. Как будто она знает, что я едва держусь, и будто даже немного проверяет: ну что, сломалась? Я выдавливаю из себя бодрое: «Всё нормально, бабуль, не переживай», а сама стискиваю телефон так, что пальцы белеют. И в голове крутится: своему сыну ничего не смогла дать, а теперь нас учит, как справляться.

Папа после маминой смерти с бабушкой почти не разговаривает. Если и перекинется словом, то сквозь зубы, коротко, будто каждое слово ему физически тяжело даётся. Изза этого мне кажется, что между ними стена такая плотная, что даже воздух через неё не проходит. И я всё время пытаюсь эту стену обойти, сгладить, придумать какую-нибудь нейтральную фразу, чтобы никто не зацепился. Как будто если я подберу правильные слова, всё перестанет быть таким колючим.

А дома всё держится на том, чтобы ничего не замечать. Папа уходит на работу, и я не смотрю, трезвый он или нет. Просто киваю: «Пока, пап, удачи». Возвращается — я делаю вид, что не слышу, как он гремит бутылками на кухне. Для Полины у меня всегда есть объяснение: «У папы сложный период», «Он просто сильно устал». Она кивает, но в её взгляде столько усталости от этих моих объяснений, что иногда хочется просто замолчать. Но если замолчу — значит, признаю, что всё плохо. А если всё плохо, значит, Полину могут у нас забрать. Ей всего пятнадцать. Я не могу этого допустить. Никто не должен узнать,что у нас и семьи-то не осталось.

Полина теперь почти всегда ходит в наушниках, отвечает односложно, а если что-то не нравится — сразу огрызается. Со стороны и правда кажется, что ей вообще всё равно. Но я вижу, как она по утрам чуть дольше задерживается у маминой фотографии, как поправляет рамку, будто это что-то может исправить. И мне хочется её обнять, сказать: «Мы справимся». Но я не обнимаю: боюсь, что она оттолкнёт, а я не выдержу этого отталкивания.

Маму звали Екатериной, но никто никогда не звал её по имени. Для всех она была «Катька», «Катюха» — просто, привычно, без пафоса. Она такой и была для окружающих - обычной. А для меня она была самой красивой. С этой её длинной шеей, тонкой золотой цепочкой с кулоном в виде буквы «Е», с серозелёными глазами, которые будто видели чуть больше, чем остальные. Она почти не красилась, брови не трогала, хотя все вокруг только и твердили, что надо бы подровнять. Кому-то она казалась незаметной, тихой. А я помню, как в её молчании и скромной улыбке было столько силы, что казалось, она может удержать на себе весь дом.

Я до сих пор не понимаю, как она столько лет жила по чужим правилам. Как бабушка могла диктовать, в какой магазин идти и сколько минут там пробыть. Как десять минут задержки превращались в повод для звонка с допросом. Я каждый раз хотела вмешаться, сказать: «Да хватит уже!» Но меня обрывали: «Не лезь в разговор старших». А я не замолкала. Я не знала, как ещё защитить маму, но каждый раз только делала хуже.

На сороковой день после поминок, когда гости почти разошлись, папа сорвался. Кричал на бабушку, обвинял её, что она не давала маме дышать, что довела её. Все замерли, ждали, что Людмила Николаевна сейчас ответит так, что стены задрожат. Но она просто выслушала, ни слова не сказала и ушла. С тех пор в нашем доме не появлялась. Ни разу. Даже вещи не забрала. Через несколько дней позвонила нам. Сказала, что пожила у подруги, а теперь сняла дом.Полина стала ездить к ней почти каждый день.

Я рада, что у сестры есть куда ходить, есть человек, с которым можно просто молчать. Но каждый раз, когда Полина собирается к бабушке, у меня внутри что-то сжимается. Как будто я не справляюсь, раз сестре нужно искать тепло в другом месте. Официально нам сказали, что мама умерла от инфаркта. Папа и бабушка не стали вдаваться в подробности, а я не стала спрашивать. Не потому, что мне не хотелось знать, а потому, что боялась, что любое другое слово сломает ту хрупкую версию прошлого, в которой мама просто не выдержала нагрузки, а не сдалась.

С Артёмом мы расстались сразу после похорон. Не было сил объяснять, что теперь моя жизнь — это не свидания и разговоры «как ты себя чувствуешь», а расписание, в котором каждая минута расписана между уроками, счетами и попытками удержать семью на плаву. Он не понял. Писал, звонил, спрашивал: «Ты как? Можно я приеду?» Сначала я отвечала коротко, потом перестала. Его настойчивость начала раздражать, как назойливый звук, который никак не выключить. Хотелось крикнуть: «У меня тут рушится дом, а ты про как я!» Но я просто ставила телефон на беззвучный и шла дальше.

Сейчас мне кажется, что если я хоть на секунду перестану всё контролировать, всё рассыплется. Папа перестанет даже делать вид, что ходит на работу. Полина замкнётся окончательно. Бабушка решит, что мы совсем не справляемся. И тогда нас точно разлучат. Поэтому я не имею права уставать. Не имею права сказать «я не могу». Я просто делаю. Открываю дверь ученику. Сажусь за стол. Объясняю правило. Считаю копейки. И стараюсь не замечать, как внутри всё дрожит от напряжения.

Глава 1

Я сидела на своей кровати, обняв колени, и смотрела на мамино фото. Комната вокруг была не моей — такой её сделала мама. Розовые подушки, покрывало с серебристыми звёздочками… Раньше я всё это убирала, стелила своё — серое, однотонное: мне так было спокойнее. А теперь будто боялась нарушить её порядок. Как будто, если оставлю всё, как она хотела, она хоть чуточку останется рядом.

На кровати рядом со мной лежал старый Тедди. Ему, наверное, уже лет двенадцать: родители подарили на десятый день рождения. Я уткнулась в его мягкий бок, будто он мог меня удержать, и снова посмотрела на фото. Маме там лет двадцать пять, не больше. В красном платье — эффектном, но не вызывающем. Она всегда говорила: «Девушка должна быть скромной, но неотразимой». И сама когдато так умела. А потом… потом будто выключила в себе эту яркость. Надела невидимую серую накидку и носила её годами.