Орлова Василина.

Лондонский дневник. Вместо автоэтнографии



скачать книгу бесплатно

Издательский дом «Выбор Сенчина»


© Василина Орлова, 2017


ISBN 978-5-4485-3363-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие автора

Когда путешественница отправляется в дальние страны, она берет с собой блокнот и ручку, или, если дело происходит в начале двадцать первого века, родной, облюбованный, обстуканный ноутбук. И ведет заметки: о нравах и диковинных обычаях чужой стороны, о природе и тех, кого встречает. При всем моем феминизме, в 2010 году я поехала в Лондон по той причине, что муж поступил в Лондонскую Школу Экономики. Разумеется, охотно поехала – все-таки Лондон: холодный, неприветливый, чужой, заманчивый и магический Лондон. У меня был полуторагодовалый ребенок на руках и диссертация по философии на философском факультете МГУ имени М. В. Ломоносова. Я была сильно занята бытом, ребенком, чтением и письмом.

К сожалению, «женские опыты» – опыты определяющие жизнь, в моем случае. Это трудно, очень трудно, совмещать материнство и любую другую деятельность, особенно в первые годы жизни ребенка. Обыкновенно эта часть жизни не получает большого пространства для разговора в контексте академическом ли, литературном ли – как в российских, так, в чем я имела возможность убедиться позднее, учась на программе PhD антропологического факультета Техасского университета в Остине, и в западных. То время, которое я провела в Лондоне – приблизительно восемь месяцев – может составить, в некоторых случаях, достаточный период «полевой работы» антрополога, на основе которого пишется и защищается диссертация, впоследствии перерабатываемая в книжку. Конечно, если антрополог занят чем-либо, каким-нибудь исследованием, и имеет достаточно материала. Жизнь молодой матери с ребенком является исследованием повседневности – подробным, сосредоточенным на деталях, полным повторов, с одной стороны, слегка расслабленным, с другой, проводимом в постоянном напряжении. Что может сказать другим такая жизнь? В чем ее интерес? Такая жизнь воспринимается как не имеющая какой-либо ценности за пределами личных опытов тех, кто в нее вовлечен.

Тем не менее, вернувшись к этим заметкам спустя пять лет после их написания, я склонна объявить жизнь матери исследованием своего рода: и ежедневные события, и трудноуловимые, но неотменяемые различия культур и мировоззрений, и новости из России, Великобритании, и Штатов (в видах бесконечного совершенствования английского языка), и заметки о быте – всё это некое исследование. Как и заметки о ребенке. Конечно же, о ребенке. (Я включила в этот «Дневник» и те записи, которые сделала в России во время летних каникул).

Какой в них интерес? Я адресую эти заметки в первую очередь женщинам, которые проводят много времени с маленькими детьми, любителям внутренних путешествий, и тем, кому, может быть, интересен опыт жизни за границей. Я восстанавливаю эти заметки из небытия как подспорье для рассуждения о постоянстве и эфемерности, ностальгии и доме, практиках национальной принадлежности и идентичности, языке и аффекте смещенности – или перемещенности – перемены места – без-местия.

Почему – «вместо автоэтнографии»? Автоэтнография это вид этнографии, при которой в фокусе рефлексирующего напряжения автора – она сама.

Тем не менее, автоэтнография имеет все задачи этнографии, а именно: вживление читателя в места, где он никогда не был. Моя «автоэтнография» такой задачи не имеет, и если это получится, то получится само собой. Тем не менее, у этого текста существует ряд поэтико-политических сверхзадач, и одна из них – утверждение значимости незначимой жизни. Я отдаю себе отчет, что мое тогдашнее положение, при всей его, в общем-то, грусти и занудстве – целый день с ребенком, на письмо остаются только его дневные сны, быт, незнакомый город (каким бы прекрасным он ни был) – это все-таки положение бесконечной привилегированности, по сравнению с жизнями миллионов и миллионов россиянок, которые растят юных детей совершенно в других условиях. А нередко являются и единственными добытчицами, вынуждены еще и работать. Тем не менее, повторность дней, сосредоточение на агукающей жизни, кухня, пеленки, и всё то, чем живет мать и о чем за пределами материнских интернет-форумов мы не имеем столь уж многих письменных свидетельств – это общее у меня и у моих сограждананок.

Жанр дневника лукав. С одной стороны, от дневника требуется некий секрет, чувство интимности, открытости какой-то потаенной стороны жизни. С другой стороны, как литературный жанр, дневник существует как обещание потаенности, всегда обманывающее. Не секрет этого жанра, что он часто пишется с прицелом на публикацию, и его адресованность самому себе это иллюзия, которая не в состоянии обмануть даже саму себя. Если прибавить к этому, что современный дневник чаще всего публикуется по мере написания на разнообразных блогплатформах, получится, что перед нами вовсе и не дневник. Тем не менее, жанр этих заметок, вынесенный в заголовок, объясняется просто: основной текст здесь написан давно и последовательно, я лишь слегка его сократила и кое-где переписала. А сноски добавлены, где мне показалось это важным при подготовке этой работы к печати, и они «современные». Иногда они разрастаются в по сути основной текст, и поэтому размер шрифта сносок тот же, что и основного текста. Это такой разговор с самой собой, постмодернистская игра, но также исполненная модернистской серьезности.

2016—2017,
Остин – Москва – Остин

Сентябрь 2010

7 сентября 2010. Пузыри

Сегодня в парке старательно и прилежно выдували мыльные пузыри. Всеволод Детонька ловил пузыри пальчиками, и они лопались ему прямо в лицо. Всеволод в каждом из них предварительно отражался вместе со скамейкой, уже увядающими дубами, голубями, прохожими и мамой.


9 сентября 2010. Где Сева?

– А где Сева? А вот он Сева! А где Сева? Да вот же он – Сева. А Сева знает, где Сева?

Глеб:

– Сева знает, где Сева. Он сам Сева.


20 сентября 2010. Человек

Сева человек прямоходящий. Да, прямо так и ходящий.


24 сентября 2010. Бабушкина комната

Мне другой способ сохранения чего бы то ни было, кроме записи, неизвестен. Вот я сижу в Москве, в баба-Валиной комнате, – в комнате, которая была бабушкиной с тех пор, как она сюда переехала, и теперь уже бабушке не принадлежит. Очень скоро снимут этот красный ковер, очевидно, снимут давно остановившиеся часы, как бы не приехавшие из Ангарска уже остановившимися, все эти сиротливые ящички переберут и едва ли там есть какие-то бумаги, заслуживающие хотя бы того, чтобы храниться в семейном архиве (но я-то все равно постараюсь сохранить записанные бабушкиным нетвердым почерком крупицы «житейской мудрости», так катастрофически граничащие с нашим безумием: рецепты грибных кулебяк и способы обновления блеска шелковой ткани). Постараюсь сохранить, но смогу ли? Мне негде хранить воспоминания, кроме как в собственной памяти, и на электронных страницах. Наша семья столько раз переезжала, что я нигде не могла пустить корни. И Москва, хоть и была бесконечно своим городом, досконально исхоженным и изученным, кажется, все время оставалась чужой.11
  Кажется, я начала ритуал внутреннего отдаления от Москвы, вне которой, как моллюск вне раковины, я свою жизнь в то время не представляла. Провозглашение Москвы чужим городом, еще отнюдь не прочувствованное, отсылало в будущее, из которого Москва и впрямь покажется чужой. И, хоть это заявление имело под собой реальные основания – не только потому, что мой дом, о котором я думала как о доме, был в деревне Дударков (под Киевом), где жила бабушка Соня, но еще и потому, что Москва едва ли может (я сейчас думаю) казаться по-настоящему своей, даже если, как я, человек вырос в Москве, и опознан, по говору, как москвич, во всех краях русскоговорящего мира. Кто может в действительности сказать, что считает Москву своим городом? Коренные москвичи, возможно? Но и от них она отслаивается, отказывается, увертывается от того, чтобы быть чьей-то. Всегда новая, насколько бы хорошо ни была знакома, Москва сохраняет невозмутимость и отчужденность перед лицом и любви, и ненависти.


[Закрыть]
Я даже рада, пожалуй, что не все мои дни пройдут в Москве. В октябре я еду в Лондон.

Октябрь 2010

20 октября 2010. Регистрация

Лондон. Зарегистрировались в полиции. Промозглое утро. Регистрация, естественно, требуется не для всех, а для приезжих из: бывшего СССР, исламских-арабских стран, Китая, и прочих унтерменшей. Европейцы, американцы и японцы от нее избавлены.22
  Для Гегеля, как известно, существовали народы исторические и вне истории. И, подобно тому, как сам Гегель венчал своей философской системой историю философской мысли, Германия была передовым государством. На идее превосходства белого человека как представителя цивилизации, обогнавшего в своем эволюционном развитии «примитивные народы», выросла антропология, до сих пор не могущая разобраться с наследием своего империалистического колониального прошлого. Идея прав человека, пришедшая на смену идее гражданских прав – порождение неолиберального образа мысли, которая как идеология оформлена в качестве сложной бюрократической системы «включений» и «исключений». Джорджио Агамбен, вслед за Мишелем Фуко, теоретизировал современные принципы биополитики как предполагающие разделение на жизнь биомассы, сиречь жизнь в примитивном смысле этого слова, «зои» («zoe»), и жизнь политическую, «биос» («bios»). Первая не рассматривается государством в качестве собрания индивидуумов, но является топливом для безличной машины, управляемой элитами. Биомасса состоит из собрания менее человеческих (расчеловеченных) особей, и в качестве таковой управляется через бюрократические процедуры регистрации, учета, контроля, санации, наблюдения в целях безопасности и тому подобных процессов. Индивидуумы, граждане, представители политической жизни – правообладающие субъекты биополитики. Это разделение ведет свое начало из самой колыбели просвещенческой мысли, от Локка, для которого существовали те, кто является управляющими, субъектами политики, и те, кеми, для их же блага, необходимо управлять, причем последняя категория довольно размыта и, согласно феминистской критике, возможно, включает в себя всех женщин (Локк на этот счет уклончив).


[Закрыть]
Вежливая рыжая английская девушка терпеливо задавала вопросы, не теряя улыбки, уточнила, правильно ли она написала «Primorsky krai» – именно «Приморский край» стоит у меня в загранпаспорте как место рождения; весь. Да и что для какого-нибудь англичанина Приморский край? Точка ли это на карте или настоящий край, – не все ли ему равно.

В метро на обратном пути Сева расплакался, ловила сочувственные взгляды и улыбки. Вообще здесь значительно больше прямо смотрят в лицо, чем в Москве. Затем он успокоился, потыкал ближайшую пассажирку в пуговицы, а на улице уснул.

В метро и в супермаркетах, как и на улицах, необычайно много девушек в паранджах всех видов и мастей. В общем-то, здесь такой пестрый котел национальностей и рас, что знаменитый Американский «плавильный тигель» («melting pot»), наверное, не в меньшей степени относится к Европе. А уж коренных лондонцев на улицах, надо полагать, и вовсе немного.

Короче – лимита и понаехали тут. И я, кажется, впервые в жизни в роли понаехавшей иностранки из довольно экзотической страны третьего мира, со всеми вытекающими и впадающими последствиями.

Телеграмма для Омулька: на обед у нас был сваренный вчера с вечера гуляш, а на ужин свинина.


21 октября 2010. Ислингтон

Бродили с Севой по совершенно пустынному, практически вымершему Ислингтону. Солнце светило как-то косо, что, учитывая конец октября, еще хорошо с его стороны. Чудесные дверцы, ступеньки, ограды и постриженные кустарники, как будто бы все одинаковые. Так организовывается пространство. Так бывает в селениях: едешь, к примеру, по бесконечной среднерусской низменности, и видишь, как мелькают единобразные деревни. В одной кто-то завел моду красить ставни в ярко-голубой, в другой повелось строить кирпичные дома на две семьи с одинаковыми верандами, в третьей крыльцо делают на один манер, в четвертой красят заборы в зеленый цвет. Кто-то один начинает – другим нравится.

Здесь, как ни странно (хотя, что странного?) – с поправкой на другой уровень жизни – то же. То шахматные кафельные дорожки, то близнецы-горшки, то жестяные козырьки на одной улице – на один лад. Ислингтон один из центральных районов Лондона, и Лондонская Школа Экономики, где на мастерской программе учится Глеб, по стечению обстоятельств располагает одним из особнячков, неотличимых от прочих, в котором обустроено что-то вроде общежития для семейных студентов. Энсон роад как две капли похожа на другие улицы Ислингтона. Мы заняли пристройку, которая появилась позднее основного здания, она уходит во двор таким широким крылом. В пристройке четре квартиры, и только две из них заняты. Кто наши непосредственные соседи, не знаю, но они приезжие, как и мы, а из тех, кто живет в основном здании, я знакома с двумя другими семьями – это украинцы и англичане: оксфордцы. В обеих семьях поступили жены, а мужья на хозяйстве.

Ислингтон богат на плетистые розы, которые пока цветут, и разнообразные плющи. Один зацепился за мой шарф, и вырвать шарф из его цепких когтей оказалось невозможно, потому что шипы у него наподобие рыболовных крючков, загибаются под острым углом. Пришлось остановиться и аккуратно вынимать снасти из шарфа.

Нынче с Севой варили суп, прообразом которому служил «Суп из бычьих хвостов» из прекрасной повареной книжки, принадлежающей Глебовой маме. В роли бычьих хвостов, отсутствующих по уважительным причинам, выступал не доеденный вчера кусок мяса.

Сегодня ночью соседского ребеночка не было слышно. Зато мы пришли с Севой с прогулки с ором – Сева много ходил, устал и слегка подмерз, дул сильный ветер. Будем считать, это наш ответ-чемберлена.

Поскольку наша небольшая (и довольно холодная) квартира последняя в пристройке, мимо окон никто не ходит. Вид из окна – первый этаж – кусок живописной ограды. Фигурирует дерево, вечный плющ, и соседний кирпичный дом с «дормерами» – Глеб объяснил, что так называются мансардные окна.

Позади дома небольшой двор с пышной травой, барбекюшницей с забытыми с лета остатками углей, столом и стульями, и детской горкой. Сегодня мы с Севой объезжали горку и обкатывали игрушечный трактор – обширный игрушечный автопарк принадлежит семье Эшли, мы уже снискали разрешение распоряжаться им по своему усмотрению.

В квартире две комнаты с довольно холодным полом. Украинская семья рассказывает, на первом этаже особнячка (точнее, на том этаже, который называется в Англии «граунд» и является нулевым, полуподвальным), пол вообще мокрый.

Англичане ходят все время весьма налегке и все время слегка простуженные (судя по их непрерывному чиханию). Как они живут в этих своих заросших плесенью полуподвалах, непонятно. Вероятно, раньше их занимала прислуга.

Условия нашего проживания совершенно деревенские. Отопление и горячая вода бойлерные, стиральной машины нет (стирать принято в прачечных), посудомойной, разумеется, тоже (но есть вполне исправная плита и микроволновка). Глебу пришлось многое здесь подкупить до нашего прибытия. Но многим еще нужно будет разжиться – в основном, из кухонной утвари.


22 октября 2010. Hовые знакомые


***

Привезли почту. Что приятно, домой. Это были, конечно, очередные немецкие слинги (я их коллекционирую). Груз, как уже сказала, доставили прямо под дверь, позвонили, – открыла.

– Вы Глеб Домненко? – строго спросил почтальон.

– Тут не может быть никаких сомнений.

Он спросил, как правильно, но затем все-таки записал «Глеб» в графу «фамилия», а «Домненко» в графу «имя», дал мне электронный экран и стилус для росписи, и отбыл.


***

Мы с Севой наконец-то открыли песочницу в этом странном, казалось, лишенном песочниц городе. Познакомились с мальчиком двух с половиной лет и его папой. Райли и Крис провели нас по окрестным дворам и показали, где еще есть детские площадки, которые именуются здесь не иначе как парки. Один такой крохотный парчок (я даже не знаю, с чем его сравнить. Кажется, в Москве абсолютное большинство улиц шире, чем этот парк) прямо за оградой нашего заднего дворика, но, к сожалению, от нас туда нет двери, нужно обходить ряды домиков.

Крис сделал вежливый комплимент моему английскому:

– Великолепный английский, – сказал он, подумал и добавил, – гораздо лучше, чем мой русский.

– А вы владеете русским?

Он еще подумал и изрек:

– Абрамович!

Вполне достаточно, чтобы объясниться в любой ситуации.


24 oктября 2010. Супермаркет

Сегодня мы затыкали дыры в нашем не совсем еще обустроенном быте. Купили крючков на окна (повесив шторы на одно окно, обнаружили, что для второго не хватает крючков, хе-хе-хе), Севе английскую книжку Про Машины, а самое главное, большую-пребольшую кастрюлю, так как в маленьких кастрюльках я каждый день должна была варить что-то новое, что в принципе само по себе хорошо, особенно когда Сева не требует читать ему книг, но всегда прекрасно иметь и большую кастрюлю, тем более, сверкающую. А еще купили пластиковые накладки на острые углы стола, на которые, я все боялась, может нарваться разбегавшийся ребенок.

Кастрюля была немедленно употреблена для варки говядины, а на говяжьем бульоне сварганена похлебка. В магазине было столько прекрасных кастрюлек и форм для выпечки, а также шумовок (здесь у нас пока нет даже шумовки, вот уж не думала, что это сколько-нибудь нужная вещь, пока не обнаружила ее отсутствие), скороварок, фритюрниц, горшочков и разных таинственных приспособлений, о которых мне не всегда было, признаться, известно что бы то ни было. Хорошо бы опробовать кое-что в деле, осталось еще обнаружить, на каких же полках, наконец, в местных супермаркетах зашхерена пшеничная мука, поскольку среди маисовой и кукурузной ее не видно.

Продуктовые супермаркеты, типа «Моррисонс» (вывеску, слегка заслоненную другой, я прочитала сослепу как «Призон») или «Вайтроуз» (кажется, самые дешевые супермаркеты в округе), как и нынешние московские супермаркеты, производят вечное удручающее впечатление шизофренического конвейера. Покупатели – в основном, покупательницы, женщины в хиджабах, некоторая заметная часть – белые женщины с детьми межрасового происхождения.

В супермаркетах я теряюсь. Практически ничего из ассортимента супермаркета мне, когда я попадаю в магазин, не нужно. Почему хождение между полками с галлюциногенными обертками, как считается, имеет терапевтический эффект, мне непонятно. В Лондоне впечатление, что не нужно, более сильное, так как ассортимент больше, обертки ярче, а то, что в них содержится, наводит на размышления: а съедобно ли это, собственно? Может быть, латиница производит на меня впечатление чего-то совершенно чужого. Хождение за продуктами всегда было мне ненавистно. Меня переполняет все это бесконечное разнообразие, огромное количество, ряды и ряды разноцветного, геометрия форм, буквы, цифры, картинки.

На некотрых пакетах нарисован зеленый квадратик с глазами и сообщается, что пакет не пригоден для вторичной переработки, но, поскольку нам небезразлично будущее окружающей среды, мы работаем над этим. Я уже машинально кидаю картон, пластик, бумагу и полиэтилен во второе мусорное ведро (первое под раковиной – для пищевых отходов), впоследствии это все обещает быть переработанным (мусор выносится в бак в соседнем дворе, где ряд черных контейнеров: для светлого стекла, для коричневого стекла и так далее).

Люди в Лондоне намного спокойнее, медленнее и приветливее, даже в метро, по сравнению в Москвой. Мы получили с Севой уже два приглашения в гости.

Психологически, как выяснилось, мне как-то легче жить на первом этаже, можно открыть дверь и выйти, почему-то перспектива спускаться на лифте с 22 этажа моего Московского дома, равно как и преодолевать две его подъездные двери – как целый пролог к громоздкому действию, в которое превращается любая прогулка с ребенком.

Не так давно рабочие от ЛШЭ заходили починить окна, – оказывается, во фрамуге одного была трещина, – окна здесь, кстати, одинарные, – мы оставили рабочих наедине с их занятием и спокойно ушли гулять. Дверь как в Дударкове, захлопывается на хлипкое подобие замка, впрочем, большего, кажется, и не требуется. В общем, совсем другая жизнь.


Книжки

Здесь у меня несколько русских книжек – разумеется, взятых для Севы. Для себя я взяла из русских книжек, положила в чемодан на икону Богоматери Млекопитательницы, только поваренную, чего более чем достаточно. Ребенок обожает читать и бутерброды с маслом (Глеб говорит, весь в меня).

В основном, мы читаем Самуила Яковлевича, сделанная уже в последние годы, где, наверное, собраны все его основные стихотворения. Мы читаем, как правило, раздел переводов английских песенок. Вторая книжка, которая у нас есть, читаема раза два на день, это русские народные припевки с иллюстрациями Юрия Алексеевича Васнецова. «Ерши-малыши» называется.

Мне лично нравятся Ерши и нравятся переводы английских песенок, а остальное-то у Маршака меня не привлекает. Кстати, Сева тоже не в восторге, уж не знаю, не я ли передаю ему свое отношение. Мне это всё тоже читали в детстве, и я до сих пор помню эти проникновенные песни сталинских лет: то ты глупый мышонок, которого еще более глупая мать предает няньке-кошке, а потом ищет. То ты умный мышонок – тогда твоя участь скрываться от сильных хищников, от кота, хорька, ежей и совы. То ты ежик, но в этом случае ты не хищник, а опять жертва волков. И хоть заканчивается все более-менее хорошо (не всегда!), все равно как-то не по себе.

Собственно, Чуковский не многим лучше (его, правда, у нас пока нет. Мы вообще собирались наскоро и многое нужное из русских книжек не взяли и будем выписывать). Ну с Тараканом-то понятно. Он усат и страшен. Переметнувшиеся мартышки похватали чемоданы, на рога бы, только шкура дорога, задрожали, скушали друг друга и прочее. А легкомысленный воробей, который таракана вот так запросто склевал, ну, это попросту случай. Непростое, короче, было время.33
  Роман Ромов мне указал, что «Таракан» написан в 1921 году.


[Закрыть]

О нашем времени, впрочем, наверное, еще не то будет когда-нибудь известно. Хотя бы потому что: «Жил у мальчика Вани котик. Ваня наливал котику молочко. Котик молочко лакал, а Ваня кушал яблочко: вкусное яблочко, хрум-хрум». Вот где страх-то


Слинговстреча

Сегодня были на слинговстрече в Финсбери Парке в северной части Лондона, в Ислингтоне. Нам повезло, что эти встречи проходят в получасе ходьбы от нас, можно, впрочем, подъехать автобусом пару остановок. Молодые мамочки и младенцы – привычная среда обитания.44
  Первое, что обнаруживает новоиспеченная мать в Москве – это насколько город не приспособлен к таким формам жизни, как матери и дети. Слинговстречи – встречи мам, которые в основном носят детей в слингах, а не возят их в колясках – были моей отдушиной в течение первого года жизни ребенка. Слинг – это огромный, метров пять, кусок цветной ткани, которым слингородитель или слингопопечитель приматывает к своему телу дитя. Московские слингомамы – это активные, яркие, веселые мамы-экстремалки, которые зачастую кормят детей грудным молоком до позднего возраста в общественных местах, рожают дома, имеют по многу детей и совершают подобные асоциальные выходки. Пестрая толпа этих молодых женщин, окруженная детьми в какой-нибудь кофейне, разодетая с фантазией и по моде, громко разговаривающая, смеющаяся, с пятиметровыми драпировками на креслах, столах и диванах – отдельное сообщество, достойное самого пристального антропологического рассмотрения, которое было моей последней средой наиболее активного общения в Москве. Помимо образа жизни, которое ведет это сообщество, любопытно, как оно самим фактом свеого существования осуществляет феминистические идеи. Молодая активная горожанка, становящаяся матерью, в представлении слингомам не обязательно должна проводить свою жизнь в изоляции: в качестве альтернативы, она может пристегнуть ребенка к себе, всунуть ему в прорезающиеся зубы грудь, и ехать читать лекции, ходить по магазинам, встречаться с подругами, и так далее. Лондонская слинговстреча, по сравнению с Московским брызжущим весельем и грудным молоком собранием, удручила меня своей бледностью и малочисленностью.


[Закрыть]

В парке озеро, где стада уток, гусей, голубей, чаек, все это чрезвычайно доверчиво и без всякой опаски подходит и клянчит угощения. Сева мечтал их покормить, но было нечем.


*Телеграмма Омульку: на обед у нас была тушеная картошка (вчера готовили свинину с картошкой, но вчера же всё и съели), поэтому с колбасой, а вечером жарили индейку. Книга, по которой я готовлю, подразумевает быструю предварительную подготовку и длительный процесс приготовления на медленном огне, – процесс невозмутимого следования дао.


26 октября 2010. Алиса в стране чудес

По тому, как организовано пространство, видно, что Льюис Кэролл писал Алису в стране чудес и прочих местностях, так сказать, с натуры.

Типическое крыльцо, столь отличное от крыльца в Дударкове, но очень похожее на соседние – это узкая высокая дверь со стеклянными фрагментами, к которой ведет дорожка, застеленная плиткой, окруженная кустарником или цветами с обеих сторон. На крыльце керамические или пластиковые горшки. На двери или стене – латунный или медный номер квартиры.

Октябрьские английские листики с выщербленным кафелем, например – всё это очень живописно и просится на акварели и в стихи.

Я, наверное, уже пригляделась к окрестностям, и вот теперь вижу, что они точно не похожи на наши.


28 Октябрь 2010. Город

Мы с сыном возвращались по Халлоуэй-роуд, было пасмурно. Ветер гнал желтые листья, обертки, пластиковые стаканчики по мощеной плитами мостовой. По улице шли автомобили, грузовики, мотоциклы, иногда проезжал в желтой светоотражающей куртке велосипедист. Окна кирпичных домов с псевдовикторианскими ставнями чернели без света. У старого клуба начинали собираться обломки рокабилли. Прохожие шли по своим делам. Молодая мать, завернутая в паранджу до пят, вела за руки двух смуглых мальчиков. За столиком в открытом кафе сидел, ссутулившись и положа ногу на ногу, молодой господин с начинающейся проплешиной, и стряхивал пепел вонькой сигареты в блюдечко, на котором стояла чашка с кофе. Он не смотрел по сторонам.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное