Книга, которую еще не написали

Ominayashi

Книга, которую еще не написали

Книга, которую ещё не написали

Глава первая, в которой Виолетт покупает книгу на набережной

В Венеции всё не так, как везде, и это хорошо известно каждому, кто хоть раз свернул не туда. Но Виолетт свернула не туда впервые, а это совсем другое дело — первый раз всегда сильнее.

Она шла по набережной Дзаттере, и солнце уже начало сдавать свои позиции — не сдаваться, нет, просто менять тактику, перейдя от дневного напора к вечернему вкрадчивому шёпоту. Адриатика посверкивала медью. Чайки орали так, словно обнаружили что-то важное и не могли поделиться. Ветер пах водорослями и тёплым камнем, и ещё чем-то неуловимым, что Виолетт никак не могла определить, — может быть, чужими надеждами.

Жак, разумеется, ничего этого не видел. Жак в это время сидел в кафе «Флориан» — самом старом кафе в Венеции, а может быть, и во всём мире, если верить меню, — и дописывал очередной рассказ. Он дописывал его уже три дня, и каждый день оставался один и тот же абзац, потому что Жак был из тех писателей, которые не могут закончить, пока не найдут точное слово, а точное слово в этом случае должно было описать ощущение, которое он сам никогда не испытывал. Но если ты писатель фантастических рассказов — это не проблема. Проблема в другом: он писал о девушке, в которую был влюблён, а влюблён он был в реальную женщину, и между девушкой и женщиной пролегала пропасть, которую невозможно было заполнить ни словом, ни выдумкой.

Звали его Жак, и это имя, как он считал, совершенно ему не подходило. Он был из тех худощавых молчаливых людей, которые носят очки не потому, что плохо видят, а потому что очки создают дистанцию между миром и ними, а дистанция — это главное. Руки у него были в чернилах — он не пользовался ноутбуком принципиально, и, может быть, это было единственное его правило, которое он никогда не нарушал.

Итак.

Виолетт шла по набережной, и сумка её, тяжёлая от не купленных, а зачем-то данных ей вещей — бесплатных духов, визиток, пробников крема, — оттягивала плечо. Она была одета в серый брючный костюм, потому что в сером брючном костюме она чувствовала себя неуязвимой, а неуязвимость была ей нужнее, чем одежда. Сегодня утром её муж — его звали Марко, и это имя ему подходило, потому что Марко было как море в плохом значении этого слова: слишком много мели, слишком много шума — сегодня утром её муж опять не пришёл домой. Она знала, где он. Она всегда знала, где он. Марко не отличался ни изобретательностью, ни разнообразием — он просто находил очередную девицу и не возвращался, пока не надоедало, а надоедало ему всегда, потому что Марко был из тех людей, которым всё надоедает, кроме самих себя.

Виолетт была бизнес-леди, и это означало, что она умела принимать решения, но не умела принимать чувства. Она управляла компанией по производству муранского стекла — вернее, управляла отделом экспорта, — и каждый день принимала решения на суммы, от которых нормальный человек схватился бы за голову. Но когда дело доходило до Марко, она словно теряла все свои управленческие навыки, и оставался только один: терпеть.

Буклавочник на набережной — это такой лоток, где продают старые книги, — попался ей случайно. Виолетт не читала книг. Она читала отчёты, контракты и иногда — очень иногда — экранную ленту новостей. Но тут что-то заставило её остановиться. Может быть, свет упал на корешок так, что книга блеснула, а может быть, просто ветер перелистнул страницу, и Виолетт увидела иллюстрацию.

На обложке была изображена девушка — не женщина, а именно девушка, — стоящая на мосту над каналом, и канал этот был совершенно не похож на венецианский. Он был прямой, как линейка, обсаженный сакурой, и сакура цвела так, что лепестки падали в воду, и вода была не зелёная, не серая, а какого-то невозможного цвета — неописуемого, неуловимого, цвета, который бывает только в Японии, в той Японии, которую выдумали европейцы, и которая от этого лучше настоящей.

Книга называлась «Мост и Лепесток». Автор — Жак Бертран.

Виолетт купила книгу, потому что не могла не купить. Буклавочник сказал что-то про удачу, но Виолетт не слушала — она уже раскрывала первую страницу, и первый абзац ударил её так, как не ударял ни один абзац ни одного контракта в её жизни:

«Девушка по имени Юки вышла на мост и поняла, что не помнит, зачем пришла. Она помнила всё остальное — вкус утреннего чая, звук дождя на крыше, запах мха в храме, — но забыла причину, и эта забытая причина была важнее всех остальных воспоминаний, потому что причина всегда важнее следствия, даже если следствие — это ты».

Виолетт закрыла книгу. Постояла. Открыла снова.

Глава вторая, в которой начинается чтение и заканчивается покой

Вечер Виолетт провела в гостинице «Даниэли» — не потому, что это лучшая гостиница Венеции, а потому, что Марко не знал, в какой гостинице она остановилась, и это значило, что он не мог прийти, и это значило, что он не пришёл бы в любом случае, но всё-таки.

Номер был огромный, с окнами на лагуну. Шторы тяжёлые, красные, как занавес в опере. Кровать — такая большая, что можно было лечь и потеряться, и Виолетт уже однажды терялась — не в кровати, а вообще — и не хотела повторять.

Она открыла книгу и стала читать.

Рассказ первый назывался «Сад мхов». В нём Юки — девушка, не женщина, девушка, — приходила в храм Сайходзи в Киото. Храм этот был знаменит мхом: мох покрывал всё — камни, деревья, землю, воду, — и Юки ходила по мху, и мох подрагивал под её ногами, и она разговаривала с ним, и мох отвечал, но не словами, а влажностью, и Юки понимала.

Виолетт читала и чувствовала мох. Не венецианский, не адриатический — настоящий, киотский, мягкий, прохладный, зелёный настолько, что зелёный становился не цветом, а ощущением. Она чувствовала под пальцами шершавую поверхность камня, покрытого вековым бриофитом, и запах — не венецианский запах водорослей и камня, а запах земли, которая не спешит, которая живёт в своём темпе, и этот темп медленнее человеческого, и от этого не менее, а более живой.

Рассказ второй назывался «Фудзи в облаках». Юки шла к горе, и гора пряталась в облаках, и Юки злилась — единственный раз за всю книгу злилась, — потому что хотела увидеть, а гора не давала. И тогда Юки села на камень и стала ждать. И ждала три дня. И на четвёртый день облака ушли, и Фудзи открылась, и Юки заплакала, потому что гора была совершенна, а совершенство невозможно вынести, если ты не готов, а Юки не была готова.

Виолетт тоже заплакала, но не поняла, почему. Уткнулась в подушку, подушка пахла лавандой — не японской, а провансальской, — и Виолетт подумала, что лаванда, наверное, одинакова везде, как и слёзы.

Рассказ третий назывался «Чайная церемония». Юки сидела на татами, и старый мастер наливал чай, и Виолетт вдруг ощутила, что она — Юки. Не похожа на Юки, не напоминает Юки, а является Юки, и колени её — колени Юки, и руки — руки Юки, и чай, который она пьёт, — не чашка в номере «Даниэли», а чаша в чайном павильоне в Уджи, и горький зелёный матча обжигает нёбо, и это правильно, потому что горечь — это вкус правды, а правда должна обжигать.

Она читала до трёх ночи.

И заснула, не закрыв книгу, и книга лежала раскрытой на груди, и во сне Виолетт шла по киотским садам, и мох был под ногами, и сакура цвела, и чай горчил, и Юки — то есть она сама — улыбалась.

Глава третья, в которой Виолетт начинает замечать

На следующий день Виолетт проводила переговоры с японской торговой компанией. Это была обычная встреча — муранское стекло в Японию, контейнер, сроки, цены, — и встреча шла в том же «Даниэли», в конференц-зале с лепниной и позолотой, и японцы кланялись, и Виолетт кланялась в ответ, и это было единственное, что она делала правильно, потому что всё остальное — переговоры, стратегии, позиции — всё это отлетело от неё, как чешуя, и осталась только книга.