Пепел к пеплу

Олеся Проглядова

Пепел к пеплу

Глава 1

Впервые Извечный увидел ее, когда девочка пела. Она только-только начала выходить из детства, но сила уже бушевала в ней, и вот вырвалась на самой высокой ноте, и добралась до границы миров, где стала видима как факел в ночи. Хорошо, что он успел скрыть это зарево, хорошо, что увидел ее первым – истинный источник, средоточие магии, Осколок такой мощности, как рождались когда-то на заре времен, когда они только появились в мире.

Девочка спела последние слова так тихо, что птичий гомон стих вокруг, ветер присмирел, чтобы услышать ее. С завершением протяжного шелковой нежности звука тут же радостно затренькало и зашумело вокруг, словно благодарная публика устроила овации.

– Спой еще, – попросил он из зарослей пахучего кустарника, где скрывался от нее.

Надо было отдать девочке должное, она не испугалась, даже не вздрогнула, лишь вздохнула, раскинула руки как крылья, и песня полилась. Голос ее был сильным, нежным и грустным, ведь пела она о любви. О том, как ждет ее, как мечтает о ней и о том, что половина ее сердца будет принадлежать тому, кто будет его достоин, а себе она заберет половину его. Так они с любимым окажутся связаны вечно, ведь в сердцах заключены и их души. Бессмертный поразился ее знанию, истинному, как мир, начало времен которого он видел, но еретическому, если принимать в расчет то, во что верили сегодня.

Сколько ей? Лет тринадцать от силы, скорее меньше. Откуда такое понимание? Извечный улыбнулся и тут же нахмурился: девочка была слишком заметной для этого мира, который уже давно охотится на таких, как она. Если её найдут, девочка погибнет, значит её нужно было скрыть, спрятать. Он придет к ней, когда наступит время, и попросит о помощи, но не сейчас.

Осколок – она требовала особого отношения. Её нужно было спасти. Особенно от королевы, которая наверняка уже услышала отголоски ее силы, эхом разнесшиеся по границе миров, коконам, что разделяют их владения.

– Тебе нравится, как я пою? – вывел его из раздумья звонкий голос.

– Очень. Хотя петь так, как делаешь это ты, опасно. Ты знаешь об этом?

– Конечно, – она кивнула серьезно, но все портила затаившаяся в губах улыбка: – Но я хотела, чтобы ты пришел. Рассказывают, что ты ужасен, у тебя огромные зубы и крылья как у нетопыря, что ты сосешь кровь невинных жертв, что ты можешь обращаться в птицу и убивать взглядом.

– Странно тогда, что ты надеялась на мой приход.

Девочка выпятила подбородок и поджала губы. Чертовка вырастет в невероятную красавицу – слава о ней выйдет далеко за пределы Равенны. Таких пишут известные художники, таких восхваляют поэты. Ее бы отправить во Флоренцию, под крыло Медичи…

– Я поспорила с мальчишками, что не забоюсь! Это они рассказывают о тех, кто водятся в тенях. Так кто ты? Демон?

– А если вдруг да, ты испугаешься и позовешь на помощь?

– Нет, конечно, демон – это дух мест, – фыркнула она: – Если ты в нашем саду, значит, охраняешь его. Монстры существуют, но их привлекает кровь, а не пение.

«Ах, если бы ты знала, милое дитя, какие монстры приходят на звук такого голоса, – подумал Извечный: – Да и я разве не творил зла?»

– Я не дух места, я не кто-то из тех, кто скрывается в тенях, выдавленный людьми с их мест обитания.

– Тогда кто ты? Неужели дьявол и будешь искушать меня, как говорят монахи? – он заметил, что девочка насторожилась и магия вокруг нее закружилась охранным щитом.

– У меня нет привычки искушать детей, – он подумал: – Правду сказать, я вообще никого не искушаю. Ко мне обращаются по доброй воле, когда нет выхода, когда нужна помощь или если становится невыносимо.

– И ты помогаешь?

Он промолчал. Как объяснить ребенку, что он не всегда может или не всегда успевает. Что его именем пользуются и часто – во зло. Что он сам иногда нуждается в помощи… Девочка, как ни странно, поняла все это без слов. От ее печали на небе появились тучки и начал накрапывать дождь. С ее силой точно надо было что-то делать.

– Как тебя зовут, дитя?

– Я уже не дитя, скоро меня начнут сватать! – девочка гордо вздернула свой носик, и тут же обиженно засопела.

– По сравнению со мной все вы – дети, – усмехнулся он: – С кем же имею честь разговаривать?

– Франческа, дочь правителя Равенны Гвидо да Полента[1], – в ее словах не было похвальбы, только констатация высокого положения, как она его понимала. Откуда бы ей знать, что для него игры смертных в высокородность и кастовость были лишь глупым развлечением: – А кто ты? Выйди уже и покажи себя! – девочка проявила Голос, как в песне, через него струились сила и приказ. Извечный даже улыбнулся ее попытке обуздать его.

– Я не тот, над которым ты можешь быть властна, Франческа, и мне нужно твое тайное имя.

– Вот еще! Сам не показывается и не говорит, кто он, а туда же – дай ему тайное имя! Ты точно искуситель! – Франческа притопнула ногой в негодовании.

– У меня тысячи имен. Одни именовали меня Хаосом, другие Порядком. Ко мне обращались как к Извечному, Бессмертному и Демону. Где-то в веках затерялись имена Тот и Идрис. В каждом есть часть моей силы, ведь все они, в свою очередь, часть меня. Выбирай любое, – он усмехнулся.

– Скажи мне свое истинное имя, из которого произошли остальные, – насмешливо проговорила Франческа, взмахнув волосами цвета темного янтаря.

– Оно отнято, спрятано, и я не могу найти его, – опечалился он.

– Кем? – удивилась Франческа.

– Мной же, так было надо.

– Ой, что-то обманываешь ты меня. А может быть имя твое – Гермес Трисмегист[2]? – она хитро прищурила глаза, голубые по радужке вверху и песочные внизу – такие необычные, что даже это было для нее опасно, ведь цвет легко могли счесть за проявление магии: – Не тот ли ты первый алхимик, чьим именем ищут и никак не найдут способ превращения свинца в золото и пытаются открыть философский камень, автор Изумрудной скрижали[3], которую никому не удается расшифровать?

– И он тоже я, только имя сложнее. Алхимики же так и не достигли своего, не так ли? – Гермес, наконец, вышел из-за высокого кустарника и встал перед девочкой, но так, чтобы она не могла разглядеть его лица в тени деревьев, на которые уже упали сумерки. Он окинул взором ее хрупкую фигурку, кудряшки и милое, еще совсем детское лицо. Была Франческа невысокой, но в ее хрупкости уже ощущались сила и власть. Если бы этот ребенок родился на столетия раньше… Она была бы живой богиней, ей бы поклонялись… «И мы бы растерзали ее в попытках заманить каждый в свой лагерь», – одернул себя Извечный.

– Я и вижу, и не вижу тебя. Сила разливается вокруг и скрывает твою внешность, могу разглядеть лишь твой размытый силуэт, – призналась Франческа и вздохнула.

– Так и должно быть. Чем меньше у тебя останется воспоминаний обо мне, тем лучше. А ты спой мне снова, и я взамен принесу тебе клятву, что приду, если ты позовешь меня.

– Почему?

– В память о тех, кто погиб из-за меня. В память о первых днях этого мира. В надежде все исправить.

Франческа ничего не поняла, но набрала полную грудь воздуха и запела о том, что происходило вокруг – бесконечные войны из-за веры и границ иссушали мир, Инквизиция хватала и сжигала женщин лишь за то, что они лечили и спасали других, чума сжирала города. Трудно выжить в этом мире женщине с магией, но есть где-то другой, за границей видимого, где таких как ждут…

– Не надо, – резко прервал ее Гермес, и песнь оборвалась на полуслове: – Откуда ты взяла это?

– Те, кто учит меня, рассказывают, что там я смогу укрыться, – удивилась девочка реакции Гермеса.

– Значит, к тебе уже вызвали королевских наставниц. Не верь им. И не верь ей!

– Разве не ты сказал, что с моей силой мне опасно тут оставаться?

– Я укрою тебя, но если ты уйдешь – назад дороги может не быть, ты будешь заперта там навсегда, ты будешь выходить лишь для того, чтобы учить подобных тебе и забирать их. Снова и снова.

– Что в этом плохого? Они будут спасены!

Гермес не нашел, что ответить. И правда, а что? Кроме того, что этот мир оскудевает магией, и такие как Франческа лечат его. Разве объяснить ребенку, что она должна положить свои юность и жизнь на алтарь спасения того, что не может спасти он сам, его эгоистичное желание исправить то, что он же когда-то начал, ослепленный своей избранностью и своей силой.

– Ты права. Делай, как считаешь нужным. Я клянусь не препятствовать тебе, если решишь уйти, но постараюсь уберечь тебя, если останешься. Просто помни, что ты важна всем тем, кто останется здесь, ведь далеко на каждая способна перейти границы миров и далеко не за каждой посылают наставниц.

– Поклянись своим сердцем, что придешь, если мне понадобится помощь, что спасешь меня любой ценой от зла, что укроешь меня своей магией, дав смысл жить и избавив от боли.

Он снова улыбнулся ее интуитивному пониманию, что именно нужно было испросить у него.

– Клянусь, что приду, когда буду нужен тебе больше всего. Вспомни обо мне и призови тем именем, которое я открою тебе сейчас.

– Ты же сказал, что оно не истинное!

– И все же я услышу, ибо оно тоже часть моего сердца, к нему и взывай… – Гермес ветром шепнул ей имя.

– Ческа, а ну-ка возвращайся, негодная девчонка, пока папенька не приказал найти тебя с собаками! Немедленно! – донесся от дома зычный крик няньки, и девочка скривила носик и надула губы.

– Иду! – откликнулась Франческа, развеяла щелчком пальцев магию и вышла из беседки в полный цветов сад навстречу бегущим издалека матронам. Судя по злости на лицах, они давно и безуспешно искали ее, скрывшуюся в тенях между мирами. Она обернулась к стоящему все так же под деревьями Гермесу, скрытому от нее его силой: – Не люблю, когда они называют меня Ческой, мое истинное имя Фра, только вот с такой интонацией, – она пропела особым образом. Он повторил и трава колыхнулась в такт того, что он сделал все верно.

– Не боишься давать мне такую власть над собой?

– Нет, Гермес Трисмегист, ведь ты поклялся своим сердцем.

– Найди меня, воззвав к нему, если к тому будет необходимость, – сказал Гермес, и девочка кивнула, а затем побежала навстречу запыхавшимся нянькам.

Извечный взмахнул плащом, который тут же стал крыльями, в тени совсем черными, почти как первая тьма, и поднялся в небо. Внизу осталась маленькая девочка с огромной силой. Взлетая, он прошептал: «Укрываю тебя властью своей», – и над Франческой замерцал искрами и тут же исчез купол. Ее сила больше не была видна тем, кто мог ее обидеть из-за магии, совершенно забыв о том, что и обычным женщинам в этом мире непросто.

Бессмертный думал, что вернется, когда она войдет в пору – до того, как она полюбит, чтобы сила ее, десятикратно умноженная чувствами, не прорвалась. Он будет приглядывать за этим ребенком. Он опустился на скалу и замер, разглядывая погружавшийся в темноту, но все еще позолоченный лучами заходящего солнца мир, простершийся перед ним. Облокотившись подбородком на колени, он укрыл себя крыльями и замер, наслаждаясь покоем. В тот миг, когда светило бросило последний взгляд на долины, холодная игла чужой магии воткнулась ему в висок. Гермеса скрутило болью, перед глазами потемнело и воздух сипло вышел из горла, когда он закашлялся.

Он знал, что это.

Такое уже бывало.

Жаль, что сейчас!

Мгновение или вечность длилось это? И мгновение, и вечность, но все же перед глазами прояснилось, а страшная боль сменилась онемением. Он не мог двигаться, не мог пошевелить даже пальцем, да и находится не на утесе, а в темной камере, связанный по рукам и ногам заклинаниями, в центре пентаграммы. Разными цветами магии искрились пентакли и древние заговоры, и вокруг высилась мерцающая знаками защиты и удержания решетка. Кровью были написаны на стенах сотни его имен, и чаще всего – Гермес Трисмегист. Оно пылало, выжигая ему глаза, начертанное правильно: каждая буква из разных алфавитов, давно утерянных и, как он надеялся, забытых. Ведь он так старался века уничтожить их.

– Здравствуй, Гермес Трижды Величайший. Теперь, надеюсь, ты услышишь наши призывы, – к клетке подошел монах лет тридцати – ничем не примечательный, каких были тысячи вокруг. Бледный, с маленькими глазками и узкими губами – незаметный в своей безликости: – Я Генрих Крамер, но все зовут меня Инститорис. Нас ждут великие дела!

– Думаешь удержать меня этим? – Гермес усмехнулся наивности собеседника

– Я нет, но Охотник[4]удержит, так ведь? – Генрих обернулся к выходящей из тени фигуре. Огромный мужчина в шлеме, полной экипировке воина, с рогом на перевязи с одной стороны и мечом с другой медленно, словно неохотно выдвинулся вперед, рассматривая Гермеса. Потом кивнул:

– Королева просила кланяться и узнать, как себя чувствует ее брат-отступник, – без тени улыбки зычно пророкотал он, поднимая руку, в которой мерцал в свете факелов сосуд в форме сердца.

Вокруг раздался лай невидимых собак, и пространство вокруг Гермеса начало наполняться изначальной тьмой, когда по буквам заструилась его собственная кровь, пущенная клинком Охотника. Она текла и текла, причудливо извиваясь, а вторым потоком, на грани видимости, магия начала заполнять сосуд

[1] Реально существовавшая женщина, чья жизнь стала основой для множества картин, книг и музыки, вошла в «Божественную комедию» Данте, по которой П.И.Чайковский написал одно из самых пронзительных произведений. Франчески да Римини жила за два столетия до того, которое описывается здесь, но и у нас не биографический роман.

[2] Все это имена богов и все они так или иначе использовались в алхимии. Особенно Гермес, он там был супербосс.

[3] Если квратце – важный текст в алхимии.

[4] Дикая Охота во главе с Охотником в европейской мифологии собирала дань из заблудших душ по стылым улицам в темные зимние месяцы.

Глава 2

– Вот так, чтобы подчеркнуть красоту волос, – тетушка Маргарита поправила драгоценное украшение на голове: – Говорят, любовница Медичи себе такой цвет вытравливает, сидя целый день на солнце, намазавшись ослиной мочой. А ты, моя красавица, от природы хороша. Только вот глаза у тебя странные, поэтому давай опустим на них кружево.

Легкая узорная сетка, мерцая вышивкой и самоцветами, опустилась девушке на лицо почти до подбородка и одновременно укрыла волосы. «Теперь глаза и правда совсем не видны, товар не должен быть порченым, а то сделка не состоится», – подумала она про себя.

Франческа смотрела на себя в зеркало, но и тени улыбки не появилось на ее губах. Ничто не радовало ее: ни собственная молодость и красота, ни богатство атласного наряда цвета крови, который подчеркивал торжество момента. Ни золотые украшения на шее, руках, пальцах. Все, что сегодня было надето на ней, кричало о том, что дочь правителя Равенны выходит замуж не за абы кого – а за правителя другого города.

Очень долго Франческе не могли подобрать жениха, равного ее положению и амбициям отца. Даже за одного из отпрысков флорентийской семьи Медичи сватали, но сделка сорвалась. Франческа расстроилась. Девушка много слышала о великих художниках и поэтах, которые создавали славу великому двору Флоренции, об алхимиках, трудящихся во славу науки и магии, о скульпторах, создававших шедевры для улиц и дворцов города. Воистину она могла бы найти там применение своему таланту, перестав его прятать. Не повезло. Отец решил иначе, и Франческа должна была стать женой Джованни Хромого Малатесты – сын жестокого кондотьера[1]и сам кондотьер, он сейчас правил Римини. Лишь одна надежда была – на него, любимого, который придет и спасет ее. Они сбегут от этой участи и будут вместе…

– Франческа, хорошо ли ты себя чувствуешь? – забеспокоилась из-за ее молчания тетушка и тут же вокруг засуетились служанки и няньки, другие родственницы и подружки. Каждая норовила подсунуть ей нюхательную соль, духи, веер, накидку, подушку. От запахов и мельтешения в глазах зарябило, и Франческа и правда начала терять сознание.

– Все – вон! – негромко, но используя силу и Голос произнесла наставница Лукреция, и сию же секунду стало тихо, а из открытого окна повеяло легким ветром, слишком прохладным для этой погоды: – Легче?

Девушка кивнула, снова подняла на себя взгляд в зеркало. За ее правым плечом стояла Лукреция. Лицо ее было непроницаемо, как маска, морщины избороздили его, но глаза горели как и раньше. Еще одна тетка якобы по линии матери. Лукреция прибыла ко двору Гвидо Первого, когда Франческе было четырнадцать, сразу после того, как она вошла в пору созревания. Мать подозревала в ней силу и раньше, но здесь скрывать уже не выходило, девочка научилась создавать сама иллюзии, а ее пение привлекало к ней излишнее внимание. Свою магию— мать научилась скрывать, да и была та довольно обычной – знахарство да привороты. Лукреция должна была помочь Франческе. Инквизиция, пришедшая на итальянские земли, начала выискивать девочек в переходный период, когда сила вырывается бесконтрольно и выдает их, а теперь еще появился Орден Уробороса, который тоже искал ведуний, и никому не было понятно – для чего. Следовало быть куда внимательнее.

На момент приезда Лукреции уже было на вид лет семьдесят. Она ходила во всем черном и изображала безутешную бедную вдову. Впрочем, ее строгости опасался даже Гвидо. Когда Лукреция прибыла, то нашла магию Франчески довольно обычной, но осталась – все-таки очень ценный товар невеста с большим приданым. Пригодится Кругу сестер-ведьм.

С тех пор внешне Лукреция не изменилась, и Франческа подозревала, что она станет наставницей и для ее детей, пережив саму девушку.

Где же ты, любимый?.. Девушка снова насупилась и одинокая слезинка повисла на ее длинных ресницах. Конечно, Лукреция заметила.

– Прекрати вести себя как ребенок, Фра! – истинное имя отозвалось внутри девушки отчаянием: – Твой отец сделал хороший выбор! Нам нужны обладающие силой на престолах разных городов, а твои дети встанут уже во главе других! Ты сама знаешь, какую войну мы ведем. Нас обложили со всех сторон. Мы на границе между мусульманским и христианским мирами, но и для тех, и для других такие как ты – зло, которое нужно использовать и уничтожить! В Иерусалиме обосновался Орден Уробороса и тамплиеры, в Халифате управляет Совет старейшин, Инквизиция охотится на нас здесь и в Кастилии. Мир изменился и разделился, и каждой из сторон нужно все больше нашей силы…

– Которой у мужчин нет, я знаю, не надо снова читать мне нотации и пересказывать события. Я живу в них так же, как и ты, наставница!

– Не смей перебивать меня, дитя! – голос Лукреции не изменился для обычного уха, но Франческа почувствовала невидимую пощечину и, скривившись, потерла щеку: – Тебя подготовили, так сделай все, что нужно для Круга и сестер! С тех пор как отступник предал нас, у нас есть только один путь для выживания – встать у власти рядом с теми, кто правит.

Каждый раз когда Лукреция заводила разговор о отступнике, что-то словно бы обрывалось внутри, отзывалось тихим шепотом, мягким касанием магии. Франческа силилась вспомнить… И не могла. Вот, казалось, мелькало что-то в памяти, как крылья пролетающей сороки перед окном, и – снова ничего, пустота, лишь обещание… Чего? Она не помнила!

– Мне обещали, что заберут к королеве! – раздраженно и настырно продолжила Франческа.

– Заберем, если станет опасно, пока же ты нужна здесь. Роди детей от Малатесты, девочка! Подчини его себе! Роди сына и правь от его имени. Ты хорошая ведьма, дитя, но не более того, однако для этого силы тебе хватит.

Франческе было уже почти не обидно. Не один раз она слышала такое о себе. Вот и мать все чаще сетовала, что лучше бы дочь вообще родилась без магии, чем с такой. А она-то надеялась… Послала к Кругу, обещая небывалую по силе ведьму!

В детстве и самой Франческе казалось, что ее сила прорывает границы миров, и вдруг одним днем все закончилось. Она стала довольно сильной ведьмой, да и только. Ее уж и так спрашивали и эдак, не встретился какой злой человек, может, проклятие кто кинул? Но нет. Франческа просто гуляла в саду, потом заснула там же, а проснулась такой. Конечно, королева подозревала происки предателя, но именно тогда мир был избавлен от него. Так шептались сестры, когда Франческа встречалась с другими ведьмами. Рассказывали, что королева так радовалась! Это казалось неправильным, но девушка не знала – почему. Зато с исчезновением Гермеса сразу наладились дела. Ордену Уробороса и тамплиерам удалось отстоять Константинополь магией небывалой мощи, а Иерусалим стал оплотом алхимии. Были созданы стены силы вокруг городов, но и войны стали страшнее, ведь используя магию, колдуны ордена сжигали до пепла все, оставляя после себя лишь золу.

Вздохнув, Франческа поднялась и поправила драгоценные ожерелья, падающую на высокий белый лоб розовую жемчужину, кружева на голове, которые оттеняли благородную медь ее волос.

– Исполни свой долг перед отцом, девочка! – проговорила Лукреция.

– Не прикрывайся с ним, мы обе знаем мужа мне подобрали вы, хромого, косого, жестокого и старого. – Франческа посмотрела через зеркало в глаза наставнице.

– Быстрее сдохнет, ты же знаешь, что для этого нужно! – зло усмехнулась Лукреция, склонив голову так, что стала похожа на ворону: – Ты, главное, рожай здоровых детей, для этого я тебя учила и приговорам, и рецептам. Силой себе помогай.

– Ничего, что ваша племенная корова разговаривает? – дерзнула сделать выпад Франческа.

– Это и правда мешает, могу избавить от этого недуга, хочешь? – Лукреция подняла руку в каком-то забавном неестественном жесте и на короткое время у Франчески онемел язык. Не показав вида, что испугалась, Франческа изящно подобрала подол, продемонстрировав белизну кружев нижнего платья, и пошла к двери. За ней ее уже ждали все домочадцы. Взяв дочь за руку, Гвидо Первый с удовольствием оглядел ее и оставшись довольным красотой и богатством невесты, повел ее по богатым комнатам к выходу, где в огромном дворе уже собиралась свадебная процессия. Будущую жену хозяина Римини встречала роскошная кавалькада прекрасных воинов, но главное… Он! Младший брат Джованни Малатесты, Паоло. Джованни не успел к ней с полей сражений, куда был снова призвал волей Папы Римского, поэтому Паоло должен был доставить Франческу мужу, формально скрепив обещание брака перед священниками в соборе, куда сейчас все и отправлялись. Обо всем этом девушка узнала от взволнованной матери, которая с гордостью и волнением сопровождала дочь, непрерывно болтая. Запыхавшись от быстрого шага, он описывала богатство приехавших из Римини, не забывая вспоминать, что из приданого в каком сундуке лежит: утварь, постель, одежда, драгоценности, платья…

Франческа не слушала и не слышала ничего – ни о приданном, ни о венчании. В сердце билось: «Он приехал, он увезет меня, он спасет, он не отдаст меня брату, он обещал, обещал, он приехал».

Во дворе Паоло не было. Короткий миг разочарования и новость, от которой прилила к щекам кровь. Он ждал ее в церкви с другими сопровождающими, и сердце Чески устремилось туда. Паоло уже наверняка организовал церемонию так, что она будет принадлежать ему, а он – ей.

Не заметив, как доехала до церкви, Франческа выскочила из портшеза и чуть не бегом припустила вверх по ступеням навстречу тому, кто, – она знала! – избавит ее от брака с нелюбимым. Сейчас Паоло кинется в ноги ее отцу! И пусть весь мир будет против них, пусть от них отрекутся родные, пусть они станут теми, чьи имена подрастающим девочкам рассказывают в ужасных историях преступлений, но они будут вместе!

Разгоряченная этими мыслями, Франческа вошла под сень собора.

Тихий шорох одежд разворачивающихся мужчин.

Запах ладана и воска.

Восхищенные вздохи.

И он!

Паоло. С каштановыми буйными кудрями и веселыми карими глазами. С нежными губами, которыми он, чуть касаясь мочки уха, шептал ей о любви в саду, когда привозил письма от Джованни. С озорной улыбкой. Немногим старше ее, и все же уже мужчина в свои двадцать, он был полной противоположностью своего брата – хромого, угрюмого, с тяжелым вечно недовольным взглядом и поджатыми губами.

Паоло улыбнулся и словно бабочка на свет свечи, Франческа устремилась к нему по проходу. Ей было приятно его восхищение, ей было радостно его обожание, легкое касание пальцев через шелк перчаток и нежность пожатия.

И все же Паоло не кинулся в ноги ее отцу, даже просто не отвел его на разговор!

Под взглядами всех собравшихся и перед лицом Церкви Паоло скрепил обещания, данные его братом и отцом Франчески друг другу.

– Джованни слишком повезло с невестой. Твоя красота, Франческа, а теперь я могу на правах родственника обращаться к тебе на ты, несравненна. Тебя достойны воспевать лучшие поэты и менестрели. Надеюсь, мой брат уже позвал их к пиру в честь вашей свадьбы.

Скромно опустив голову, девушка напряженно думала, не понимая таких изменений в возлюбленном. Всего месяц назад он обнимал ее в саду, нежно целуя шею, плечи и губы, и обещая все сокровища мира за ночь с ней. Он клялся жизнью, что Франческа будет его и только его, и никакой брат не встанет между ними. Что же случилось?