Праздный колонизатор. Рассказ

Праздный колонизатор

Рассказ

Олег Харит

© Олег Харит, 2025

ISBN 978-5-0068-8314-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Отказ от ответственности

Все события, описанные в рассказе «Праздный колонизатор», являются художественным вымыслом. Любые совпадения имён, мест, обстоятельств и деталей с реальными людьми или событиями случайны и не имеют намеренного характера.

Произведение не содержит утверждений о реальных фактах, не выражает политических, религиозных или идеологических позиций автора и не призвано интерпретироваться как научный, философский или медицинский документ.

Любые упоминания психологических состояний, изоляции, восприятия реальности и галлюцинаторных образов служат исключительно художественным целям. Автор не пропагандирует психические расстройства, самоизоляцию, насилие, религиозные идеи или философские концепции, способные быть истолкованными как призыв к действию.

Все права на текст, включая образы, диалоги и структуру повествования, принадлежат автору. Цитирование возможно только с указанием источника.

I. ПРИБЫТИЕ

«Человек стремится к звёздам не для того, чтобы открыть новые миры, а чтобы не смотреть в глаза той тишине, что живёт у него внутри. Но космос – зеркало, а не убежище.» – Из ненаписанного дневника анонимного поселенца

В помещении колониального управления стоял воздух, лишённый запаха, цвета и присутствия. Свет падал сверху ровными линиями, не отбрасывая теней. Всё было сконструировано так, чтобы ни одна деталь не вызывала вопросов и не предлагала поводов для сомнений. Здесь не могло быть случайностей. Здесь не было ни времени, ни ожидания, ни людей в привычном смысле. Только механический порядок, как у закрытого шкафа, в котором уже всё разложено по полочкам и подписано.

Он вошёл в зал, как входят не в учреждение, а в заранее запрограммированную сцену, где все роли известны заранее. Перед ним – тонкий экран, встроенный в металлический стол, холодный и блестящий, как хирургический инструмент. За прозрачной перегородкой сидела женщина в форме. Её лицо не моргало, не менялось, не выражало ни тени сомнения. В её неподвижности была не строгость и не дисциплина, а полное отсутствие личности.

– Подпишите в отмеченной зоне, – сказала она, как это говорили миллионы раз до него.

Он взглянул на экран. Контракт начинался с длинных строк, похожих на отработанные шестерни: «Соглашаясь с условиями, вы берёте на себя обязательство…» и далее поток слов, который не имел ни запаха, ни вкуса, ни чувства. Семьсот тринадцать страниц. Автоматическая система не позволяла пролистать сразу к концу. Он вынужден был медленно вести пальцем по тексту, как школьник, которому положено «ознакомиться с правилами». Каждая страница была одинаковой, как будто слова штамповались без участия человеческого сознания.

На тридцать пятой странице он перестал даже притворяться, что читает. На двухсотой понял, что смысл повторяется каждые пять абзацев. На пятисотой страница и экран слились в одно состояние: чистая формальность.

Когда он нажал на зелёную кнопку с надписью «Принять ответственность», система издала короткий звук, похожий на сухой щелчок выключателя. Контракт исчез. На его месте появилось изображение планеты, куда его отправляли: гладкий сферический шар, покрытый однообразным мшистым покровом. Ни рек, ни гор, ни моря. Цвет – между зелёным и серым, как полотно, которое ждет первого мазка.

Женщина за стеклом произнесла ровным голосом: – Поздравляем. Ваша миссия начнётся через сорок восемь часов. – А если я передумаю? – спросил он не потому, что хотел, а потому что тишина требовала слов. – В системе нет процедуры «передумать».

Ответ был произнесён так, будто его записали заранее. Он не принадлежал ей. Он принадлежал конструкции.

Он почувствовал, как внутри возникает лёгкий смешок, но не стал смеяться вслух. Смешок был не от веселья, а от странной лёгкости, с которой судьба может превращаться в безупречный административный пункт. Контракт не оставлял ему выбора, но и не обещал ничего страшного. Только присутствие. Только быть.

Он вышел из зала и обернулся. Свет там оставался таким же ровным. Женщина не шевелилась. Контракт больше не существовал. Всё произошло, и ничего не произошло.

Космопорт встретил его пустотой. Он ожидал увидеть хотя бы кого-то, какой-то намёк на прощание, но платформа была пуста. Стартовая капсула стояла, как безмолвный контейнер. На стенах висели плакаты с лозунгами. Одни уверяли, что «Человечество идёт вперёд». Другие обещали «Мир, где вы станете первым». Но лозунги были как муляжи: ровные, напечатанные, без жизни, без голоса.

Корабль казался удивительно холодным и безжизненным. Обшивка матовая, дверь открывалась беззвучно, без приветствия, без жеста. Внутри не было ничего, что напоминало бы о путешествии. Ни приборов, ни руля, ни иллюминаторов. Только кресло в центре отсека, белое, как перевёрнутая страница.

Он сел. Кресло подстроилось под тело, как будто заранее знало его пропорции. Экран напротив вспыхнул мягким светом.

«Приветствуем вас. Ваша миссия: наблюдать, присутствовать, представлять. Всё остальное система выполнит за вас. Сон активируется через две минуты.»

Всё. Ни фанфар, ни ободряющих речей. Ни капитана, ни штурмана. Только он и голос без тембра, без памяти, без дыхания.

Когда корабль поднялся, он не почувствовал ни движения, ни ускорения. Казалось, что он просто закрыл глаза в одной комнате и открыл их в другой. Последний образ Земли был плоским, как распечатанная фотография, оставленная на столе.

Он подумал: «Если никого нет рядом, то кто подтвердит, что я вообще лечу?»

Он не просыпался. Он просто вдруг оказался. Корабль уже стоял на поверхности, а за прозрачной стеной была равнина. Мягкий свет заливал ландшафт, не создавая теней. Воздух не пах ничем. Мох стелился до самого горизонта ровным, бесконечным покрывалом. Не было ни облаков, ни звуков, ни следов. Это была не планета, а сцена без декораций.

Он вышел из шлюза. Под ногами не раздалось ни звука. Мох даже не шевельнулся, не издал ни малейшего шороха. Воздух не ответил дыханием. Планета была ровной и тихой. Она не радовалась и не сопротивлялась. Она просто не замечала его.

Он достал из модуля стандартный флаг – тонкое древко, аккуратно сложенную ткань с символом Земли – и воткнул его в грунт. Флаг расправился и застыл, как нарисованный на стекле.

Он поднял руку и произнёс речь, которую репетировал на курсах:

– От имени человечества…

Дальше голос начал неожиданно дрожать. Вся торжественность превратилась в странный ком. В голове вспыхнула мысль: «Кому я это говорю?»

Он посмотрел на горизонт. Ответа не было. Ни звука, ни реакции. Воздух не шевелился.

– …провозглашаю эту планету новым домом, – сказал он почти шёпотом.

Тишина впитала слова, как губка воду. Планета не сопротивлялась, но и не приняла. Она просто осталась самой собой.

Он начал говорить каждый день. Рано утром он выходил на ровную площадку перед жилым модулем и произносил речь – всегда для несуществующей аудитории. Он представлял, что перед ним зал с людьми, совет, штаб, парламент. Он говорил уверенно, громко и ровно.

ИИ станции не отвечал. Он фиксировал климат, температуру его тела, ритм дыхания. Но слова не были для системы данными. Они были шумом.

Он рассказывал о долине, которую назвал своим именем, хотя долина была просто частью ровной равнины, ничем не отличающейся от остальной поверхности. Он описывал восходы, которые были одинаковыми, будто повторёнными по шаблону. Он вел себя как человек, у которого есть слушатели, хотя слушателей не было и не будет.

Сначала он смеялся, когда заканчивал речь. Потом стал делать паузы, ожидая реакции. Потом стал дольше стоять после окончания речи, прислушиваясь к собственному дыханию.

Ни эха, ни шороха. Ничего. Эта тишина была даже не пустотой, а присутствием чего-то более плотного, чем звук. Ему казалось, что это что-то касается его кожи.

Вечерами он садился у порога станции и смотрел вдаль. Граница горизонта не двигалась. Небо не менялось. Воздух не старел. Он начал думать, что планета не просто не нуждается в нём. Она словно не регистрирует его существования вообще. Он не колонизатор, не посланник, не человек. Он шум, не оставляющий следа.

Он сжал флагшток, вбитый в землю, и вдруг понял, что этот флаг не символ чего-то великого. Это просто предмет, воткнутый в чужое тело, которое не почувствовало боли.

«Мир не обязан замечать нас. Иногда он просто позволяет нам шуметь, пока не устанем.» – фрагмент из устного монолога №1, не записанного системой

Так началась его колонизация. Без триумфа. Без зрителей. Без истории. Только он и тишина. Тишина, которая не отвечает, потому что ей нечего сказать.

И в первый раз он ощутил, что не открыл мир. Он оказался запертым в нём, как насекомое в прозрачной банке.

II. ТИХИЙ РАЙ

«Поначалу одиночество кажется роскошью. Потом роскошь становится привычкой. А привычка, оставленная без свидетелей, превращается в тишину, которая пожирает.» – Из фрагментов устных сообщений колонизатора №437

Жилой модуль станции не имел запаха, не имел времени, не имел углов, за которые мог бы зацепиться взгляд. В нём не было ничего лишнего, и в этом было нечто тревожное. Стены, окрашенные в ровный матовый белый цвет, гасили собственные тени. Свет, падающий сверху, не зависел от времени суток – он оставался одинаковым, как будто модуль не имел понятия о дне и ночи.

Температура воздуха поддерживалась автоматикой, влага уравновешивалась микросенсорами. Модуль знал о его теле всё: частоту дыхания, пульс, скорость метаболизма, продолжительность сна. Когда он входил, станция автоматически подстраивала климат, как идеально выдрессированный слуга, не задающий вопросов.

Ему выделили один контейнер с одеждой, три отсека с питательными блоками, библиотеку цифровых архивов, развлечения и интерфейс общения с искусственным интеллектом. Всё выглядело идеально. Уют был абсолютным и бездушным, как стерильная комната, где никто никогда не жил.

Первые дни он бродил по отсеку, рассматривая детали: стыки между панелями, линии шлюзов, едва заметные световые сигналы, указывающие на внутренние системы. Он трогал всё руками, как человек, который хочет убедиться, что он не во сне. Всё было безупречно, идеально ровно. И именно это ровное совершенство не оставляло места для дыхания.

Он включал встроенные звуки природы: плеск волн, шум ветра, стрекот цикад. Но они звучали не как жизнь, а как петля, повторяющаяся с математической точностью. Он знал, что через двадцать шесть секунд цикада издаст тот же звук в той же тональности. И потому звук переставал быть утешением, становился признаком механизма.

Он пытался читать книги из библиотеки. Но каждая фраза рассыпалась внутри головы на ровные куски. Никакая история не цепляла. Слова тонули в том же белом воздухе, что окружал его тело. Смысл не находил отклика, потому что в помещении не было ни одного свидетеля, кроме системы.

Он понял это не сразу. Сначала думал, что ему просто нужно время привыкнуть. А потом осознал: привычка уже пришла, просто вместе с ней пришло ещё нечто иное. Пустота без боли.

На шестой день он проснулся не от звука, а от его отсутствия. Станция всегда подавала лёгкий фоновый гул – как дыхание машины, которая следит за человеком, но не вмешивается. А в то утро было так тихо, что тишина ощущалась физически, как тяжесть на груди.

Он вышел в коридор. Свет был прежним. Климат был прежним. Всё работало. Но внутри – что-то сместилось.

Он обратился к искусственному интеллекту, просто чтобы услышать ответ: – Доброе утро. – Доброе утро. Все системы функционируют в штатном режиме.

Голос был безупречно ровным. И в этой ровности впервые прозвучало что-то пугающее: равнодушие без злобы. Безличная забота, которая не знает, что такое человек.

Он пытался вызвать на экран человеческое лицо, хотя знал, что у системы нет аватара. Экран вспыхнул интерфейсом – не лицом. И он внезапно понял, что голос, с которым он разговаривает, не принадлежит никому. Это не собеседник, это фон.

Он сел за стол и начал есть. Питательные блоки были идеально сбалансированы. Ни соли, ни специй, ни запаха. Еда не имела вкуса, потому что не была едой. Она была топливом для тела. И пока он ел, он вдруг понял: его существование здесь не предполагает другого человека. Не предполагает прикосновений, взглядов, звуков, случайностей. Это был мир, из которого вычли всех, кроме него.

Поначалу одиночество было мягким, как тёплое одеяло. Оно давало ощущение абсолютной свободы. Никто не мешает. Никто не говорит. Никто не ожидает. Он ходил по станции, словно по собственному дому, где каждая панель подчиняется одному лишь движению руки.