скачать книгу бесплатно
И ушёл. Утки на озёрах, видимо, были, потому что несколько выстрелов до нас донеслось, но потом небо потемнело, пронёсся шквал ветра, и началась гроза. Сверкали молнии, лил дождь, мы, конечно, спрятались в палатку и переживали, как там наш Славка? Когда дождь кончился, было уже совсем темно. Мы периодически кричим, чтобы Славка нас услышал и взял направление, но далеко, не слышит. Потом услышали выстрел и стали кричать все хором, чтобы погромче. Видимо, он всё-таки услышал, потому что следующий выстрел прозвучал уже поближе. Тут уж мы стали кричать почти непрерывно и через какое-то время и его крик услышали. Так он на наш голос и вышел: весь мокрый насквозь с ног до головы, рыжие кудри прядями свесились и прилипли, но вид бодрый, неунывающий. Достал из рюкзака двух уток, нам работа – щипать их, опаливать, потрошить. Костёр мы раскочегарили к его приходу хороший, он аж готов залезть в него, до того промок и замёрз. Тут же у костра стал переодеваться в сухое, сам что-то рассказывает, и вдруг в костре как жахнет взрыв! Все аж присели. Это патрон из славкиного кармана упал в костёр, когда тот переодевался, и взорвался. Мы к нему:
– Ну-ка проверь патроны, может, ещё рванёт?
Проверил, ещё два подобрал около костра, остальные в наличии, мы вздохнули свободно. Уже часов в двенадцать только легли спать, но ничего, утром, как обычно, пошли в рейс.
16 августа мы этот заход закончили, запланированную работу выполнили и 17?го с утра двинулись на базу, в Токму. Утро выдалось солнечное, настроение у всех выше некуда – увидим людей, расслабимся, отдохнём. Перед отходом я поставил свой дырявый сапог на пень (весь заход так и проходил в дырявом сапоге с мокрыми ногами) и сфотографировал на память – хороший снимок вышел!
До Токмы 14 километров, шли сначала по профилю, потом вышли на охотничью тропу, по ней совсем хорошо идти, и к обеду мы были на месте:
– Здравствуй, славное стойбище Токма!
Это в местной газете мы вычитали такое выспренное обращение, оказывается, на этом месте испокон веков было тунгусское стойбище, сейчас стало село. Тунгусам (эвенкам) при советской власти построили рубленые дома, но они всё равно ставят во дворе конические чумы и летом живут в них.
– 11 —
Мы опять расположились на поляне аэродрома, парни стали ставить палатку, а мы с Вилем пошли в контору отчитываться о работе и закрывать наряды. Все были на месте, и Крисан, и Зуевский, и женщины-камералки обрадовались нам, ведь все переживают за полевиков, которые скитаются по глухой тайге, всякое может случиться (и случается). Да и работу мы выполнили быстро, это очень хорошо, надо до холодов постараться закрыть всю площадь. Вместе с Зуевским, нашим главным геодезистом, мы подсчитали объём выполненных работ, вышло неплохо, норму перекрыли почти в три раза, значит, и заработок будет неплохой, а это немаловажно: романтика романтикой, а деньги получить приятно. Я особенно доволен – такой классный турпоход совершил, да ещё за него деньги немалые получу. Вот работку нашёл!
Следующий заход наметили дня через два, будем отрабатывать юго-восточный угол площади, а пока отдохнём и будем собираться, затариваться.
Пока мы были в конторе, наши разбили лагерь, наварили макарон по-флотски (это любимая вилева еда, он готов есть их хоть каждый день), скинули с себя таёжное рваньё. Всех, конечно, интересует, что мы заработали, услышали прикидочные цифры – остались довольны.
Кроме нас, на поляне народа немного, в основном все в тайге. Появились ещё двое новеньких: молодые парни, им всего по 18 лет, из Тулы, приехали искать таёжной романтики. Забегая вперёд, сразу скажу, что один из них, Витя, в первом же заходе разрубил топором ногу, его вывезли вертолётом в Киренск, и никто его больше не видел. А второй, Генка Огородников, длинный такой, с виду хиляк, но настырный, старательный, отработал этот сезон в отряде гравиков, приехал и на следующий год и показал себя неплохо – окреп, натаскался. Вот тебе и «тульский самовар», как его сразу прозвали.
Ещё в экспедицию прилетел Паша Пентин, техник-гравиметрист («гравик», так мы их зовём), но я с ним только мельком успел познакомиться, он уводил свой отряд в тайгу. Паша мой одногодок, он, как и я, только что отслужил армию, но он успел до армии закончить геологоразведочный техникум и немного поработать в этой экспедиции, такого специалиста здесь очень ждали: осень не за горами, а гравиразведки ещё очень много, пока всего один отряд работает.
Пока отдыхали и собирались, мы неожиданно попали на свадьбу. Наша кладовщица Зинаида Павловна (все её зовут просто Зинка-бичиха) решила устроить свадьбу со своим «возлюбленным» Генкой, рубщиком просек, он как раз с напарником тоже вышел на базу. Водки в магазине нету, но Зинке, видимо, лётчики привезли несколько бутылок, и вот они объявили о своей свадьбе. Она сшила себе белое кисейное платье, приладила фату на голову, с утра ходит накрашенная и гордая.
Всё началось чинно и благородно: уселись на поляне, открыли банки тушёнки, маринованных огурцов, компотов, налили по первой в эмалированные кружки, другой посуды не имеется. Роль тамады сразу взял на себя наш Алик Светлолобов, он здесь самый красноречивый – встал в театральную позу, одну руку завёл за спину, другой поднял свою кружку и выспренно провозгласил:
– Без базара, сегодня, бля буду, незабываемое событие – свадьба наших лучших корешей: Зинаиды Павловны и Генки…э-э, ладно, просто Генки. Желаем вам любви и куль червонцев, век воли не видать!
После этих слов он картинно выкинул левую руку из-за спины, в ней оказался завёрнутый в крафтовую бумагу небольшой букетик простеньких полевых цветов, по берегу Непы нарвал, и, изобразив галантность, протянул невесте:
– Что за свадьба без цветов? Пьянка, да и всё!
Все одобрительно зашумели: «В цвет сказал!» – а Славка даже попробовал продолжить Высоцкого: «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты!», но в общем гвалте замолк, всё равно не слышно.
Много не говорили, ораторов больше не нашлось – выпили за молодых и сразу стали кричать «Горько!», а потом повторять и повторять. Получилась самая настоящая пьянка – шум, гам, тарарам. Зинка перепилась больше всех, фату она потеряла, да и вообще, вскоре все, кажется, и забыли про свадьбу, начался пьяный базар про тайгу и просеки, про медведей и заработки, про всё, кроме свадьбы. Зинке взбрело в голову пойти в контору и пригласить начальство, она залезла в дюральку, чтобы переплыть на другой берег, оттолкнулась от берега, но её качнуло, лодка перевернулась, и наша Зинаида Павловна, невеста в белом кисейном наряде, плюхнулась в воду. Воды неглубоко, она барахтается в воде, поднимает муть со дна, матерится. Люди и на том и на этом берегу смотрят, смеются, Генка-жених подбежал, давай её вытаскивать, урезонивать:
– Зинка, пойдём, люди кругом смотрят.
А Зинка открытым текстом на всю вселенную:
– Да пошли они все …тра-та-та-та-та!
Для меня такие сцены впервые, ну что ж – познаю жизнь. Я этой пьянки удачно избежал, с утра ушёл с Вилем в контору, специально, чтобы не тянули за рукав к столу. Я выпить, конечно, могу, но в этой гулянке участвовать не хотелось.
Назавтра все мучаются с похмелья, но водки достать негде, так что бичи варят чифир (крепкий чай), им раскумариваются. Опять все собрались у общего «стола» (вокруг костра), травят всякие были и небылицы. Зинка рассказала, как они с подругой ходили на танцы, ещё там, в городе:
– Пошли, мы, значит, с Зойкой в Дом культуры, у нас там по выходным всегда танцы. Всё нормально, танцуем, и кавалеры нас приглашают неплохо. Мы поддатые немного, по стакану красного пропустили перед танцами – какой дурак трезвым на танцы пойдёт? Короче, танцуем, всё хорошо. И уже вечер в самом разгаре, можно сказать, мы довольны, только во время танго я чувствую, у меня – дзинь! – лопнула резинка в трусах. Вот чёрт, что делать? Трусы вниз поползли. Тогда я посильнее к своему кавалеру прижалась и веду его в самую толпу, в самую гущу, а он рад-перерад, лапает меня по всему периметру. Чувствую, трусы всё ниже и ниже, наконец, упали на пол, я через них переступила и повела парня в другую сторону. Музыка закончилась, все ушли с круга, а посередине лежат розовые женские трусы. Что тут началось! – свист, крики, кто-то выбежал и пнул их, запинали куда-то в угол. После танцев я Зойке призналась, что это у меня авария случилась, вот уж мы нахохотались!
Мы тоже смеялись от души над Зинкиными приключениями, да и ещё всяких историй, смешных и грустных, наслушались в этот день. Но закончилось это застолье не очень весело – «молодожёны» рассорились из-за чего-то, Зинка развязала свой язык, стала Генку обзывать, он тоже парень простой: схватил дрын и огрел её по бочине. Зинка взвилась как тигрица, подскочила, задрала подол платья перед всеми, тычет пальцем в ляжку:
– Всё! Синяк одиннадцать на пять, я тебя посажу, все свидетели! Все видите?
Все видят, но смеются, знают, что всё это несерьёзно, такие конфликты среди бичей не редкость.
– 12 —
А наш отряд между тем готовится ко второму заходу, лето не бесконечно, а работы ещё много. Сейчас мы пойдём отрабатывать юго-восточный, самый удалённый край площади. Опять мы получили продукты, теперь не только Виль, но и я участвую в расчётах, вникаю во все тонкости. Я взял на складе новые сапоги, но уже за свой счёт, спецодежда даётся на сезон только одна. Сапоги я взял резиновые, в них лучше, кирзачи в постоянной мокрети расползаются очень быстро. Продуктов взяли на две недели, половину возьмём с собой, а вторую половину надо забросить вертолётом. Но с вертолётом затык – пока не дают, нет свободных. А ждать нам некогда, время уходит.
Договорились с Зуевским, что мы уходим работать, а как появится вертолёт, он забросит наши продукты на берег Нижней Тунгуски в определённую точку, обозначенную на карте. Здесь очень важно правильно определиться на местности, не выбросить в другом месте, а то будем потом искать.
22 августа наш отряд в полном составе опять уходил из Токмы. Мы уже немного пообтёрлись, не те зелёные новички, что были раньше, покидали базу сдержанно-уверенно, со знанием, что нас ожидает. Путь у нас неблизкий, восемнадцать километров, нам надо выйти на перекрёсток 5?й магистрали с 8?м профилем, это пикет «№ 84».
Весь день шли. Попадались ручьи, заболоченные места, чащоба, как-то пробирались и продирались, особо подозрительные места обходили стороной. Днём на речке Большая Тира остановились пообедать, лошадей расседлали и пустили пастись, трава здесь хорошая – ох, как они на неё набросились. Хорошо и мы отдохнули, а к вечеру пришли на место, на свой пикет. Пикет стоит очень удачно, буквально в ста метрах течёт небольшая речушка Гулакан, и трава на ней есть, есть что лошадям покушать. Разбили лагерь, поужинали, наметили маршруты на завтра и расползлись по спальникам.
Опять начались трудовые будни. Опять мы со Славкой разматываем нитку из спидометра – меряем тайгу, опять делаем пикеты, берём отсчёты по прибору, ломимся сквозь чащу, утопаем во мху на болотах.
Дома, уже зимой, мне никак не хотели верить, что я каждый день разматывал по двадцать километров ниток по тайге и бросал их, не сматывал назад, пока я не показал фотографию, на которой видно, как из ящичка в моей руке тянется нитка и скрывается вдали. Поверили.
В этом заходе мы попали на детальный участок: здесь профиля пробиты не через 4 километра, а через 2, и пикеты ставятся не через 500 метров, а через 250, то есть сеть пикетов получается гуще. Я так понимаю, что это наиболее перспективный участок на нефть, и поэтому его надо разведать более тщательно, детально. Ну, а у нас за счёт этого получаются более короткие петли, всего 16 километров, а не 20. Но и дни укорачиваются, приходится поднажимать, чтобы успеть завершить маршрут засветло. В этот раз с нами нет Бельчика, его хозяин-тунгус ушёл с ним в тайгу готовить своё зимовье к зимней охоте. Но Славка ружьё всё равно берёт в рейс, иногда встречаются рябчики, они глупые птицы – рассядутся и не улетают, только посвистывают, их и без собаки легко добыть.
В работе дни пробегают быстро, но ещё быстрее тают продукты, этому помогает и непогода – два дня пришлось просидеть из-за дождя, поливал не переставая. Прошло восемь дней, и у нас почти всё кончилось, а до заброски своей мы ещё не дошли, на пару дней не хватило. Мы с Вилем помозговали, и вырисовалось такое решение: надо после маршрута кому-то сбегать на Нижнюю Тунгуску и принести немного продуктов, чтобы дотянуть эти два дня. «Кому-то» получается мне, моя петля ближе. Значит, мне и идти. Так и порешили.
Я с утра запасся фонариком, а компас у меня всегда с собой. Утром в рейс вышли пораньше, но всё равно рано закончить не удалось, солнце уже начало склоняться к верхушкам деревьев. Плохо, что у нас стоянка почти в двух километрах от конечного пикета, ближе не нашлось воды. Замкнув петлю, мы со Славкой разошлись: он пошёл на табор, а я за продуктами на Нижнюю Тунгуску, до неё шесть километров. Представляя, как я буду возвращаться в темноте, я наказал, чтобы Славка протянул за собой нитку из спидометра до самого лагеря, я буду идти перпендикулярно, на неё наткнусь и по ней приду к палатке.
Больше часа шёл я до Тунгуски: торопился до темноты успеть найти продукты. Сначала по магистрали вышел в долину речки Хаил, потом вдоль неё спустился к Тунгуске, как раз на стрелке обозначено место заброски продуктов. Всё оказалось классно, Зуевский не промахнулся: горка продуктов, накрытая брезентовым плащом, красовалась на большой травянистой поляне на самом берегу реки. У меня сразу подпрыгнуло настроение – нашёл! При последнем свете угасающего дня я накидал банок в рюкзак, отсыпал сухарей, всё снова накрыл и рванул обратно, пока чуть-чуть что-то видно. Ещё среди продуктов было несколько писем, в том числе одно мне, но я не стал читать, терять время, дорога каждая минута.
Стемнело очень быстро, я зажёг фонарик, свечу под ноги, но это плохо помогает, скорость моя сразу упала, иду очень осторожно. С фонариком, с одной стороны, хорошо, но с, другой стороны, видно только под ногами, а вдаль – абсолютная чернота. Это меня и подвело, я незаметно ушёл в другой распадок, ответвляющийся от Хаила. Иду, вглядываюсь, жду, что выскочу на нашу магистраль, а её всё нету и нету. Сверил по компасу направление – иду намного правее, почти на 90 градусов. Тогда я и понял, что свернул в другой распадок. Прикинул по карте, где я примерно нахожусь – лагерь от меня почти на севере, чуть левее, я так и пошёл, напрямик.
Терять мне теперь больше нечего, темнее уже не будет, так я уселся под лиственницей и стал читать письмо из дома, это так приятно – получить письмо. Прочитал – и пошёл дальше. Взошла луна, стало чуть виднее, хотя бы силуэты деревьев просматриваются, я фонарик убрал. Глаза постепенно пообвыкли к темноте, иду потихоньку, руки стараюсь держать перед собой, чтобы глаза защитить от веток. Иногда спотыкаюсь о колодины, падаю, но падаю мягко, смягчаю руками, да и мох мягкий, не на камни падаю. Иду, слежу за временем, а по времени рассчитываю и расстояние, прикидываю, когда я выйду на линию профиля, где натянута нитка.
Уже почти в двенадцать часов ночи я упёрся в нитку, почувствовал её натяжение и остановился, расчёт оказался правильным. На сердце сразу стало радостно, теперь-то я уж точно дойду. Взялся одной рукой за нитку и двинулся потихоньку вдоль неё. А вскоре услышал крики наших – ждут, подают сигналы. Я тоже прокричал, но не знаю, услышали ли. Да я вскоре и сам пришёл, никто не спит, ждут меня. Как приятно после ночных скитаний оказаться у костра! Конец темноте, конец одиночеству и всем страхам! Это можно почувствовать только, когда сам испытаешь. Я снял рюкзак, отдал письма Вилю и Валерке и продукты Олегу – теперь у него есть из чего варить. Консервные банки все оказались помятые, сухари раскрошились – это когда я падал-кувыркался, в рюкзаке всё помялось, но ничего, съедим и так за милую душу.
А на следующий день я впервые увидел медведя. Мы шли со Славкой по профилю, он впереди с топором и прибором, а я за ним, иду со спидометром, тяну нитку. Только перешли небольшой ручей, стали подниматься по склону распадка – и нос к носу столкнулись с медведем, он шёл навстречу по нашей просеке. Славка его увидел на какое-то мгновение раньше и сразу среагировал, заорал на него со всей силы, не помню что, но точно – матом. Бедный медведь со страху одним прыжком развернулся и как дал стрекоча обратно, вверх по склону, только задница замелькала между деревьев. А мы рассмеялись и пошли следом, нам надо продолжать работу. Медведь был небольшой, молодой ещё, наверно, потому мы и столкнулись с ним, что он шёл и за шумом своих шагов нас не слышал. А вообще-то, если медведь услышит человека, он уходит, его и не увидишь, это Славка меня так просветил.
Буквально через день Славка опять встретил медведя, но уже без меня. Он под вечер решил сбегать на Нижнюю Тунгуску порыбачить, до неё всего километра три. Ушёл, а не прошло часа, вернулся, рассказывает:
– Иду я, значит, по профилю, ни о чём таком не думаю, а в одном месте заросли какие-то густые: и ольшанник, и пихточки молоденькие. Что-то они мне не понравились – сумрачно, дико. Я остановился и услышал какую-то возню в этих зарослях, будто кто-то продирается. Стал смотреть, вглядываться и увидел – метрах в двадцати от меня медленно так идёт огромный медведь, если ему встать на задние лапы, то я топором до его башки не дотянулся бы. Вот это влип. Но меня он вроде не видит, идёт не ко мне, а поперёк моего пути. Я, не разворачиваясь, стал пятиться потихоньку, пятиться, разворачиваться боюсь, говорят, что медведь со спины нападает, а как удалился, что медведя видно не стало, развернулся и как драпанул! Ну её к чёрту, эту рыбалку.
Посмеялись мы, и Славка с нами (теперь-то смешно, а каково тогда было?), поговорили о медведях, о разных случаях. Баек о медведях в народе ходит много, если всем верить, то в тайгу шага не шагнёшь. Виль у нас самый опытный, уже шесть лет работает в экспедиции, и ничего: жив-здоров, до сих пор медведи не съели. Он нам сказал, что нападение медведя на человека – большая редкость, он, как и всякий зверь, человека боится и, услышав, уходит. И медведица уводит своих медвежат, если почует человека, так что надо в тайге больше шуметь – это лучшая защита.
У нас в отряде есть карабин, старенький, кавалерийский, но мы его в рейсы не берём (лишний груз), а таскает его каюр, если что – пугануть косолапого, чтобы лошадей не напугал. А стрелять по медведю – лучше не стрелять, не такие уж мы охотники, можем ранить – ещё больше проблем будет.
– 13 —
Медведи медведями, а работа работой, если за каждым кустом медведя ждать – много не наработаешь. У нас и без медведей трудностей хватает: ежедневные маршруты по этой глухой тайге, по болотам, по марям, ежедневная и ежеминутная борьба с гнусом, к которому невозможно привыкнуть. Ближе к осени не стало жары и исчезли пауты, зато всё больше и больше становится мошки, этой мелкой твари, которая норовит залезть в любую щель: под обшлага рукавов, под воротник, в голенища сапог и разъедает тело до крови. Материмся, но терпим, раз выбрали такую работу.
Между тем наступил сентябрь, мы заканчиваем второй заход, остался последний рейс, как раз и продукты заканчиваются, тютелька в тютельку рассчитали. В Токму мы выходить не будем – далеко от неё ушли, а выйдем на подбазу, её устроили на берегу Непы, где впадает река Сухукон, там есть зимовье.
6 сентября мы со Славкой отправились в этот последний рейс. Утро пасмурное, тихое, какое-то гнилое, и что-то радости даже не было, что заканчиваем работу. Идём, меряем профиля, берём отсчёты по барометру, ставим пикеты – всё как обычно. Не прошли и полпетли – стал накрапывать дождь, потом всё сильнее и сильнее. Дожди и раньше нас заставали в маршруте, но пройдут и перестанут, а этот и не думает кончаться, да к тому же стало заметно холодать. Плащей у нас нет, так что промокли мы довольно быстро, а потом и замёрзли. Идём, почти бежим, чтобы хоть чуть-чуть согреться, но на пикетах, пока ведём наблюдения, опять замерзаем. А самое главное – замёрзли руки. Надо делать записи и в пикетажном журнале, и в рабочем, а пальцы не слушаются, не держат карандаш. Я уж и колочу руки друг о дружку, и тру их, и засовываю под мышки, а когда захочу пописать, мочусь на них, чтоб тепло зря не пропадало – каждая запись даётся трудом неимоверных усилий. Казалось, этот рейс не кончится никогда, и, когда мы всё-таки пришли к палатке, мы были просто полуживыми – мокрыми и синими от холода. У костра отогрелись, обсушились немного (дождь так и идёт), поели и сразу завалились спать.
Утром я проспал дольше всех, проснулся – все спальники пустые. А в палатке светло-светло и как-то светло необычно, свет другого оттенка, чем всегда. Я вылез из спальника и, как всегда, босиком, в одних трусах выскочил по малой нужде. Распахиваю палатку – мама ро?дная! – всё засыпано снегом, хоть не по колено, но очень много! Все кучкуются у костра, греются и на меня смотрят – что я буду делать, как я сигану обратно. Но я мгновенно оценил обстановку – не дам я вам шанса посмеяться – и спокойно по снегу, как по зелёной травке, пошёл за палатку по своему делу. Потом так же спокойно вернулся обратно в палатку, оделся и вышел к костру. Ноги немного погорели от снега, это даже приятно, но зато показал – знай наших! – всё нам нипочём.
Тайга под снегом преобразилась: деревья обвешены пушистым снегом, земля вся белая, только самые высокие кусты брусники краснеют ягодами. Это вчерашний дождь перешёл вечером в снег и валил всю ночь. Сейчас снег не идёт, лёгкий ветерок качает верхушки деревьев, и с них иногда срываются комки снега. Мы сидим вокруг костра, забираем последнее тепло. Продукты у нас закончились, надо выходить на подбазу, до неё шестнадцать километров.
Собрались быстро, на себя надели всё, что у нас было непромокаемое, и тронулся наш караван по белоснежной целине. Прошли немного – вроде нормально, на ходу не холодно, повеселели. Хуже стало к обеду: ветерок очистил небо, появились синие просветы, а потом и солнышко, но лучше бы оно не появлялось – снег на ветках деревьев начал подтаивать, и эта снежная каша посыпалась на наши головы. Очень быстро мы промокли до нитки и замёрзли, как цуцики, зуб на зуб не попадает. Остановились, развели костёр, накидали в него брёвен (с дровами проблем нет), костёр разгорелся – на три метра не подойти. От всех валит пар, тепло проникает сквозь мокрую одежду – приятно. Пока грелись – перекусили, доели последние две банки тушёнки, заварили чая покрепче – стало совсем хорошо. И двинулись дальше.
Остаток этого перехода вспоминается как кошмарный сон. Под снежной кашей мы очень скоро опять замёрзли. Как только не пытались согреться: и махали руками, и хлопали себя по плечам, и пытались бежать, падали, поднимались и опять бежали – всё бесполезно. Еле живые, полутрупами, но всё-таки дошли до подбазы. Она открылась нам на высоком противоположном берегу Непы – рубленый дом и костёр на поляне перед ним. Кладовщик, увидев нас, подбежал к берегу и показал, где брод, и мы, как шли, вступили в воду – мокрее быть уже некуда. Вода доходила по грудь, но течение слабое, перешли легко. Потом мы грелись у костра, Николай-кладовщик дал нам сухих вещей, все отогрелись и повеселели, будто ничего не было. И, надо отметить, никто после этой ледяной ванны не заболел: ни чихнул, ни кашлянул. Я решил – это потому, что в тайге нету болезнетворных микробов, здесь всё абсолютно стерильно.
– 14 —
На подбазе мы пробыли два дня – немного отдохнули и затарились продуктами, получили телогрейки и жестяную печку в палатку – с каждым днём становится всё холоднее, всё-таки север. 9 сентября, после обеда, мы вышли с подбазы, переход небольшой, и через два часа были уже на месте. Остановились на высоком берегу речки Сухукон, место отличное, никогда так хорошо не стояли: светлый сосновый лес, ягельные поляны, сухо и светло. Снег весь растаял, будто и не было, опять золотая осень.
Вечером после ужина, как обычно, посидели, покурили у костра, и все завалились спать. Я тоже залез в спальник, но что-то долго не спалось, лежал, мысли всякие в голову лезли. Вдруг слышу на улице чьи-то шаги: хрум-хрум, хрум-хрум. Вот же чёрт, медведь пожаловал, ну кто ещё может ночью ходить. Лежу, думаю – может послышалось, но нет, ходит, и, кажется, даже всё ближе и ближе: хрум-хрум, хрум-хрум. Дело плохо, я разбудил Виля:
– Виль, медведь пришёл, ходит вокруг палатки.
Все тоже сразу проснулись, как и не спали, мы выскочили из палатки кто в чём, зажгли газету, походили с этим факелом вокруг палатки, посветили в темноту – но разве что увидишь? Постояли, перекурили это дело, решили, что медведь ушёл, и опять легли спать. Мне опять не спится, через некоторое время слышу опять: хрум-хрум, хрум-хрум. Что делать? Парней баламутить опять неохота, я залез с головой в спальник, накрылся клапаном, но и сквозь него слышны шаги: хрум-хрум, хрум-хрум. И страшно, и тревогу больше поднимать неохота, ладно, думаю: будь что будет. Постепенно уснул.
Утром проснулись – все живы, медведь не сожрал, давай ходить вокруг палатки искать следы. Медвежьих не нашли, зато глухариным помётом всё усеяно. И тогда мы поняли – это глухари ночью ходили, больше некому. Хороший глухарь весит до восьми килограммов, он идёт, как мужик топает, сухие ветки под ним трещат, а в ночной тиши звуки ой как далеко разносятся! Вот я и слышал: хрум-хрум, хрум-хрум. Все посмеялись надо мной, над моими ночными страхами, а днём в рейсе Славка подстрелил двух глухарей, их здесь по сухим гривам полно.
Теперь мы по вечерам топим в палатке печку и оставляем на утро растопку, а то в холод вылазить из спальников неохота, приходится проявлять большое мужество. Настроение у всех хорошее, работа продвигается, всё меньше остаётся незакрытой площади, но и на дворе становится всё холоднее и холоднее. Дожди уже не идут, если идёт, то снег, идёт – и не тает, температуры в плюс не поднимаются – водоёмы начинают покрываться коркой льда, лужицы хрустят под ногами. Маленький наш отряд, затерянный в тайге, живёт своей нелёгкой, но дружной жизнью, поэтому и работа спорится. Мы уже хорошо узнали друг друга, за это время поняли, кто чем дышит.
Самый говорливый у нас Альберт Светлолобов, с которым я летел в Токму, мы его зовём Аликом. Он всегда находится на таборе, ведёт наблюдения на баростанции и читает книги, вернее, книгу, она у нас одна – «Наследник из Калькутты», без обложки и первых листов, про такие говорят – зачитана до дыр. Книга приключенческая: про пиратов, охотников, бродяг, принцев, ну и, конечно, про сумасшедшую любовь. Алик про эту книгу выразился очень метко:
– Смешали в одну кучу всё: сапоги, яйца и керосин!
Любимый герой Алика – главарь пиратов Одноглазый Дьявол Бернардито, у него Алик нахватался всяких выражений и любит вставлять их в свою речь, кричит своему дружку Валерке:
– Педро! Ну, где ты, Педро, сын свиньи и монаха?
А когда наш каюр нечаянно наступил на его миску с кашей, заорал на него:
– Каррамба! Где были твои глаза, Грелли, помесь старой обезьяны с кашалотом?
Автор книги неизвестен, он оторван вместе с обложками, Алик говорит, что её придумали и написали студенты-геологи в экспедиции, но гораздо позднее я узнал точно, что её написал Роберт Штильмарк, и написал он её в заключении, где сидел как враг народа.
Алик вообще выражается своеобразно, витиевато, часто «по фене», сказывается прошлое – семнадцать лет лагерей. Он вор-рецидивист, и этого не скрывает, но это никого не волнует, в экспедициях много таких. Зеркало он называет «обезьянкой», пиджак – «лепень» или «лепёха», а луну – «цыганская балдоха», то есть цыганское солнце. Сначала мы не понимали, когда он обращался: «Дай-ка обезьянку покняпаться», но потом привыкли к его жаргону, и, когда у повара рассыпались и загремели миски, он закричал: «Бей посуду – я плачу!», мы только заулыбались, оценивая весёлый характер Алика.
Олег Митрохин, наш каюр, тоже сидел, говорит, по пьяному делу, но что и как – не рассказывает, и мы не расспрашиваем, знаем, что об этом бывшие зэки рассказывать не любят. Пока сидел, жена вышла замуж, жилья он лишился и пошёл скитаться по экспедициям, а был на заводе хорошим слесарем (с его слов) и работа нравилась, а вот так жизнь повернулась. Алик остёр на язык, зовёт его «мистер Каррачиола», это один из бандитов его любимого романа, говорит, что он такой же чёрный и заросший и вид зверский. Но для нас это прозвище длинно и не прижилось.
Зато хорошо прижилось с его лёгкой руки прозвище ко мне – «Феликс». У меня за это время отросли усы и борода клинышком, вот Алик как-то у костра и скажи, что я вылитый Железный Феликс, и как-то постепенно меня все так и стали называть, а я принял спокойно – Феликс неплохое имя, тем более железным я себя кое-где зарекомендовал, это мне льстит немного. Так из двух Олегов в отряде один стал Феликсом, стало удобнее. Забегая вперёд, скажу, что это имя ко мне так прилипло, что в будущем многие наши, с кем работал, даже не знали, что я на самом деле Олег. Зимой встретил в Иркутске Вениамина из отряда гравиков, он мне:
– О, Феликс, привет!
Я ему говорю, что мы не в тайге, что я вообще-то Олег, а не Феликс. Он искренне удивился, говорит – я и не знал, думал, тебя Феликсом звать. Посмеялись оба.
Виль про себя не любит рассказывать, даже не знаем, есть у него семья или нет. Специалист он здоровский, мы его все уважаем и слушаемся беспрекословно, но иногда в трудной ситуации может психануть, даже обозвать – сказывается татарская кровь, полное его имя – Виль Гафарович Би?глов.
Валерка Крепец особенно себя ничем не проявил, работает, ходит с Вилем в маршруты, справляется – молодой, силы много, но ясно, что в экспедицию он больше не пойдёт, дотерпит до конца сезона, получит деньги, и больше его калачом в тайгу не заманишь.
Это я приехал за романтикой, мне все эти трудности в кайф, но я об этом помалкиваю, не распространяюсь, чтобы не казаться смешным.
– 15 —
Ближе всех по духу мне Славка Суворов, который мне импонирует своей отчаянной смелостью, я даже где-то стараюсь от него не отстать, преодолеваю свой страх, ну и оба мы никогда не показываем своей слабости, что устал или тяжело, терпим изо всех сил.
В одном из рейсов неожиданно вместо снега пошёл дождь, пришёл какой-то тёплый фронт и разразился хорошим ливнем. Мы сразу выпустили штанины поверх голенищ, чтобы вода в сапоги не сбегала (такой опыт мы приобрели), но всё равно, конечно, промокли и замёрзли и, как кончился дождь, запалили хороший костёр, чтобы обсушиться. Время поджимает, дни короткие, надо успевать до темноты закончить рейс, и Славка стал демонстрировать, как быстро сушить портянки. Он цепляет её в расщеп палки и суёт в самый огонь, в восходящий поток. Портянка мокрая и не горит, а только парит, парит и высыхает буквально за минуту, тут её надо быстро вытащить из костра. С одной портянкой я замешкался, промедлил, и она вспыхнула сразу вся и мгновенно сгорела, тушить было нечего. Мы погоревали и посмеялись над неудачей, пришлось натолкать в сапог мха и так заканчивать рейс. Вечером у меня была уже новая портянка, мы их делаем из мешков, в которых забрасываем продукты.
А на другой день я впервые ночевал в тайге без палатки, у костра. Получилось так, что два профиля по шесть километров оказались непрорубленными: пару рубщиков, так же как и нас, засыпало снегом, и они не закончили свою работу, бросили и сбежали, пришлось нам за них отдуваться. Виль с Валеркой пошли рубить один профиль, а мы со Славкой – другой. Ясно, что за один день не управиться, придётся ночевать под открытым небом, палатку и спальник на себе не потащишь.
Профиль мы рубили по компасу строго с запада на восток, после нас остаётся визирка с затёсами на деревьях. За день прорубили около четырёх километров, стало темнеть, тормознулись на ночёвку, как раз встретился распадок с ручьём. На ночь наготовили кучу дров, сушин здесь навалом, мы нарубили нетолстых брёвен и стаскали их к костру, под себя настелили лапника потолще. Вроде всё хорошо, костёр добрый – мы накатали в него брёвен, долго будут гореть, а сами поужинали и завалились спать. Среди ночи я проснулся от жжения в боку: Ё-моё! Горит моя телогрейка, уже дыра с блюдце прогорела. Я заорал:
– Славка, горю!
Славка, конечно, проснулся, но прыткости не проявил, лишь пробурчал спросонья:
– А я-то тут при чём?
Затушил я телогрейку снегом, посидели, посокрушались, заодно и посмеялись, подбросили ещё брёвен в костёр и опять улеглись спать. Через какое-то время Славку припекло, он вскочил, сбросил телогрейку – на спине дыра. После этого стали спать по очереди, дежурить, чтобы совсем не сгореть: угольки от костра отскакивают и могут попасть куда угодно. На другой день мы дорубили свой профиль и вернулись на лагерь – закопчённые, прожжённые, но, как всегда, весёлые. Рассказали о своих ночных «погорелках», повеселили народ, а Виль сразу спрашивает:
– Вы, наверно, ёлку в костёр кидали?
Конечно, кидали, какие были сушины, те и брали, были и ёлки. Оказывается, у ёлки под каждым сучком есть капелька смолы, в костре эта капелька закипает и взрывается, уголёк от неё – пи-и-у! – летит куда попало, будешь ночевать около такого костра – обязательно сгоришь. Это нам Виль рассказал, у него опыт, а мы намотали на ус.
Между тем эту восточную сторону площади мы дорабатываем, последний рейс нам со Славкой выпал самый интересный. В этом маршруте нам надо пересечь Непу два раза (туда и обратно) и ещё её крупный приток – Суринду, так идут профиля, видно по карте.
Утром вышли пораньше, солнце только встаёт, небольшой морозец бодрит, идём споро, пикеты только мелькают. Через час с небольшим вышли к Непе – река белой лентой плавно уходит в обе стороны, а воды не видно – река замёрзла. Мы не думали, что река уже стала, и рассчитывали форсировать её вброд, а тут такое дело, не знаем, что и делать. Славка нашёл камень и кинул его по крутой дуге, тот ударился об лёд, не пробил, но по звуку понятно, что лёд тонкий. Ясно, что река только что замёрзла, и я ни за что не рискнул бы выходить на лёд, но Славке очень уж не хочется тащиться куда-то по берегу искать перекат, а потом брести по ледяной воде не меньше, чем по пояс, река-то большая, и он решил рискнуть, говорит – попробую. И полез на лёд, только не ногами, а лёг и по-пластунски. Я с замиранием сердца наблюдал, как он удаляется от берега, как прогибается под ним лёд, и не представлял, что я буду делать, если он провалится. Но он не провалился, а благополучно добрался до берега и, довольный, зовёт меня.
Точно так же и я пополз, только отошёл метров десять в сторону, на нетронутый лёд. Ползу, всем телом стараюсь прижиматься, чтобы площадь опоры была побольше, но всё равно трещинки, как нитки-паутинки, от меня разбегаются во все стороны с лёгким потрескиванием, а я не останавливаюсь ни на секунду, уползаю от просевшего льда. Лёд прозрачный и совсем тонкий, не толще пальца, сквозь него видно, как рыбки проплывают подо мной, но мне не до рыб – скорей бы берег. Дополз и я благополучно, ступил на такой желанный берег, перевёл дух. Воодушевлённые такой удачной переправой (сухие, не надо брести в ледяной воде), мы пошагали дальше.
Суринда, приток Непы, она поменьше, но ненамного, тоже замёрзшая, тоже её надо переходить. Маленький опыт у нас уже есть, переползли и её. Вчера мы так переживали, как будем переходить реки, а сегодня всё разрешилось самым наилучшим способом – быстро и не намочившись.
Настроение у нас выше некуда, я на ходу в такт шагам читаю героические стихи, всплывшие в памяти:
Мы были молоды, русоволосы,
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли не долюбив,
Не докурив последней папиросы.
Это, конечно, про нас, только мы в глубине души надеемся, что и докурим, и долюбим.
К последней, третьей, переправе подошли уже ближе к вечеру, нам надо вернуться на «свой» берег Непы, а там и до палатки уже недалеко, рейс заканчивается. Здесь у нас нет уже той неуверенности, как утром, и я немного обнаглел: потопал сапогом по льду – вроде крепкий – и направился к другому берегу пешком. И тут же был наказан за наглость: прошёл буквально три шага, как лёд подо мной стал прогибаться, я рванулся назад, к берегу, но это не помогло – лёд проломился, и я оказался по пояс в воде. Хорошо, что берег близко, я, проламывая лёд, добрался до него, вылез, с меня течёт, а Славка смеётся, ну и мне смешно, что я так опростоволосился. Зато увидели, какой лёд на изломе, он действительно очень тонкий, даже тоньше пальца, всего с сантиметр, даже удивительно, как он нас держит. Короче, преодолели мы и здесь реку своим излюбленным способом, по-пластунски, и припустили скорее к лагерю, я не стал даже раздеваться и отжимать одежду – дотерплю, у костра согреюсь.
В лагере все уже в сборе, Виль с Валеркой вернулись из маршрута. Нам все обрадовались, знают, что нам достался непростой рейс, расспрашивают, как мы через реки «сигали», а мы чувствуем себя немного героями, но скромничаем, говорим, что всё было нормально, особых трудностей и не было.
– 16 —