Ольга Виноградова.

Жизнь как полная луна. Маленькие истории о современном Китае



скачать книгу бесплатно

…А Роман над пустой тарелкой уже глядит на часы, и надо бежать… Сегодня у меня ещё второй курс, аудирование – я захожу на кафедру – и выхожу с неё, я спотыкаюсь о ноги Вероник – она греется в галерее на солнышке.– I’m ok, Olga, – говорит Вероник, хотя я не спрашивала. – И НАМ ЕСТЬ, ЧТО ОБСУДИТЬ.

– Забавно, да? – восклицает Вероник, когда мы едем домой на университетском автобусе. Это она насчет напившейся вчера Кимико. Но я не нахожу ничего забавного. – Ну почему я такая крепкая, – продолжает француженка, – не могу тоже вусмерть напиться и остаться у кого-то?! Ах, какого я сегодня видела в столовой парня! Не сводил с меня глаз!!!

…Мне просто нужен мужчина, – перестав кричать, но достаточно громко заявляет Вероник. Её не смущает наличие трех дюжин ушей в автобусе. – Просто нужен секс. Как и всем, всегда. И я не понимаю, как это Роман так оплошал. Она была в его постели! Пьяная, да. Ангелы тоже иногда напиваются. Но она же влюблена в него… Это же простые вещи. – Ну это ты, Вероник, преувеличила. Я бы сказала – она к нему… лояльна…

– А что это значит, чёрт возьми? – подпрыгивает Вероник и начинает как-то странно поводить носом. – Это ничего не значит, потому что… – Наоборот, черти-дьяволы, – ревёт Вероник, – совсем наоборот! Он должен был это сделать, он… – Я уже стала ждать довольно грубого слова, означающего… но Вероник стала кашлять, а за ней и я. По салону расстилался черный дым. Водитель остановил автобус, но, постояв несколько минут, пустил его снова. Мы задыхались. Китайцы, прикрыв рты и носы кто маской, кто платком, оставались на местах.

И вот мы с Вероник выпрыгиваем, а задымленный автобус едет себе дальше. – У меня есть близкий человек, – говорит Вероник, – есть мужчина. Но он занимает очень высокое положение. You know… Он (президент, – думаю я) …учёный. И у него каждый день приемы где-то на высшем уровне. В разных странах. Он то в Мексике, то в Италии, то в Тунисе, то в Эмиратах. Его очень трудно увидеть. (Ещё бы, думаю я). К тому же он не особенно молодой. Но у нас прекрасные отношения, очень крепкие. Просто, когда человек настолько серьезно работает, ему очень трудно вырвать время, чтобы повидаться.

– You know, – Вероник останавливается, поднимает свои подведенные жирным черным карандашом глаза и романтически смотрит на небо… – я очень люблю секс. И совсем необязательно, чтобы при этом было что-нибудь ещё, понимаешь? – Да, – говорю я, – понимаю. М-м… То есть, не понимаю, нет.

– …Да просто взяла бы и поцеловала его… куда-нибудь в лицо… Такой момент! Будь я на её месте… – И Вероник возмущенно глядит на мир сквозь меня, и смеркается, и улица бесконечна, и я не знаю, здесь ли ещё Вероник, и была ли она, и была ли эта вечеринка или я только пойду на неё – вчера, – или была на ней – завтра… И это, в сущности, не важно, наш шарик так мал, наши близкие так далеки, наши далекие исчезают в разных измерениях… А я все иду, иду на эту самую дурацкую, на эту эпическую вечеринку в Ханчжоу…

… – Тим, где газета? – вопрошаю я Тима, вернувшегося из магазина с пивом и шоколадом.

Я пытаюсь протереть окно и балконную дверь у них в гостиной.

Как известно, лучше всего это делать газетой. А она кончается. Имеет право русская женщина на свои привычки?!

– Net gazeta! – кричит Тим. Он уже в спортивных трусах и прячется от моего гнева в ванной. Недавно он обрил себя сам машинкой и теперь похож на тифозного больного.

– Как нет? Как же я покажу вам светлое будущее? Без газеты?

– Ja n’e ponimaju.

– Всё ты понимаешь!

– Представляешь, – шепчет, пробегая, Роман, он даже поменял постельное белье – постелил новое, самое лучшее…

– Скажи ему, что он далеко заходит в своих ожиданиях от нашей party. Хотя кровать для одного, конечно, великовата. – Последнее замечание кроме горстки скепсиса и щепотки флирта ещё содержит бочку черной зависти: в своей холодной, как древнерусский ад, экспертской квартирке я уже третий месяц сплю на узенькой жесткой койке.

Роман, прикрыв глаза и прядая челкой, как конь, поёт «Have you, have you ever seen thе rain…»… Я, истратив последний клочок газеты, успокаиваюсь, наливаю себе пива и иду сажать за крыши домов солнце. Бутылки толпой теснятся на столе. Одиноко скучает небольшая кастрюлька с борщом – нам предстоит типичная гусарская вечеринка…

А кто-то из гостей уже стучится в дверь…

Октябрь 2014, Ханчжоу
Стакан пива, выпитый до половины

– Пуэрто-Рико – очень-очень плохое место, Olga.

Все англоговорящие друзья называют меня так. Мне отвратительно это «о, лга!». Надо хотя бы Джимми научить произносить мягкое «л».

– Вот ты видела когда-нибудь человека с пятью красными слезами на щеке? Их наносят вот тут, под глазом, цепочкой. Ну, или с тремя, например, черными. Чёрная означает, что твоего брата или близкого друга убили при тебе. Пять – это количество, это понятно. А красные – это скольких ты сам… того…

– Джимми! Какой ужас. Пуэрто-Рико жуткая страна.

– Зачем ты так говоришь? Почему ты такая прямолинейная?

– Но ты же сам только что сказал, что это очень плохое место.

– Да, я говорил. Но оно не только плохое.

– А какое?

– Оно моё любимое. Там мой дом.

– Джимми! Ну, конечно!

Наш Тим, американец, видя Джимми, вспоминает свое детство в Колорадо. Акцент Джимми – акцент пуэрториканцев и мексиканцев – ассоциируется у него с чем-то неблагополучным и опасным.

…Мы собираемся выйти в городок, но все никак, нас захлестывают разговоры… – Пошли же! – Джимми подгоняет меня, подталкивает, похлопывает по пятой точке. И мы… застреваем снова. Но через некоторое время все-таки несемся на мопеде в центр, к каналу. Паркуемся и пробираемся узенькой старой набережной между лавчонками и рекой. Вдвоем разойтись нельзя. Потемневшие плиты под ногами качаются.

– Хочешь, зайдем сюда? Или вот. Здесь чай. А тут картины. Джимми обнимает меня на ходу, я подаюсь чуть вперед – и мы сталкиваемся лбами со встречным ротозеем. Искры из глаз. – Осторожнее надо, – хихикает Джимми.

Обедаем мы в очень странном месте. Время для китайцев не обеденное – два часа дня, – поэтому мы сидим одни посреди пустого зала. Точнее не одни – в углу громко и непринужденно едят работники. На стол приплывает длинная рыба, разрезанная на половинки вдоль. Мы её пробуем. Много мелких костей.

Джимми очень обстоятельно и понятно – он, я думаю, действительно хороший учитель, не то что я – объясняет мне, почему у речной рыбы мелкие кости, а у морской крупные. По образованию он океанолог. И мне нравится, когда Джимми ест – совсем другой человек.

После обеда Джимми по-прежнему очень учтив, он заталкивает меня под локоток в крошечную кофейню в английском стиле, с тедди-мишками и моделями двухэтажных автобусов. Чашка кофе здесь стоит как шелковое платье.

– Ты тратишь на меня слишком много, Джимми! – говорю я.

– Да ладно, – улыбается Джимми. – Разве ты умеешь делать с деньгами что-нибудь ещё?

В Китае почти нет кофе, он не продается в магазинах. Кофейня – это роскошь. С чашкой кофе и Джимми я чувствую себя так расслабленно.

– Да, но ты меня совсем не знаешь, – заявляет Джимми, опять деловитый и наступающий. Притом что я, как мне кажется, ничего не говорю. – В юности, когда мне было двадцать, я был жиголо. Ты знаешь, кто такой жиголо?

Ну, это что-то такое из кино. Полуночный ковбой… И Траволта где-то. И какие-то смазливые итальянцы. – Не расстраивай меня, Джимми.

– Вот. И я был жиголо. Да. И я спал с пожилыми женщинами за деньги. Я делал это. И по большей части они были замужними – уж я не знаю, почему. Они делали со мной то, чего не могли делать со своими мужьями.

– Фу, Джимми…

– Подожди. Я был настоящим жиголо. У меня был наставник, я называл его мастер. И мастер привел меня в один бар и объяснил что к чему… В общем, ты садишься всегда по возможности за один и тот же столик и ничего не заказываешь. Потенциальный выбор конечно должен быть, бар не пустой. И ты ждешь. И тебе через некоторое время приносят пиво, ты его до половины выпиваешь, а потом спрашиваешь бармена: кто прислал? Он отвечает: такая-то дама. Ты не оглядываешься, чтобы никто ничего не знал. А спрашиваешь: молодая? Он говорит: лет тридцать пять, красивая. Ну нет. Тридцать пять, да ещё красивая – придется платить самому. Пиво я не допиваю и сижу дальше. И вот опять. Сколько лет? Ну, например, пятьдесят пять… Ну, это уж точно хорошо, в этом возрасте у них есть деньги. У неё есть деньги, нет счастья, и она…

– …делает с тобой то, что не может делать со своим мужем, я помню.

И я представляю себе, как он обихаживал этих богатых теток – и это не про моего Джимми. Это похоже теперь даже не просто на кино, а на черно-белое, немое, с субтитрами.

– Ну, если она не нравилась мне, то я не шел с ней. Остальное – это технические детали, тебе не интересно.

– А они влюблялись в тебя, Джимми, эти тётки?

– Кто их знает. – Джимми не улыбается, говорит тихо. – Я не знаю. Спрос был. А однажды… – он засмеялся, скосив глаза. – Однажды я сам увлекся. Что она выделывала, она лишала меня рассудка. Она была женой высокопоставленного чиновника. Чуть ли не министра. И я… потом осознал, что, конечно – профессионалкой. Гораздо более крутой профессионалкой, чем я, ха-ха.

…И мы уже, оказывается, едем на какой-то ржавой колымаге. Велорикша, старый и полуживой, с гноящимися глазами везет нас – как это случилось, что мы его выбрали? Мы объезжаем центр, рынок. Джимми прижимается ко мне, я кладу ему на плечо голову. Он вздыхает так горько-горько, как только иногда маленькие дети. А потом он улыбается, и я чувствую сквозь прикрытые веки его улыбку – все ту же, чарующую и открытую, что на фотографиях, где ему двадцать. Выключи улыбку, Джимми, перестань, она напоминает мне про того, двадцатилетнего жиголо.

И мы все едем и едем на старом ржавом рыдване, бесконечно, и все более странными, острыми и вонючими становятся запахи, и мы еле протискиваемся между какими-то, тоже пахучими мешками, и женщины заворачивают в листья рис, и крошечный ребенок в розовом, с прорезанной на штанах дырой, сидит прямо этой дырой посреди дороги. И Джимми сжимает моё колено, а у меня начинают капать слезы. От счастья? От страха? От тоски? Мы вылезаем на каком-то мостике и пытаемся заставить нашего возницу сфотографировать нас. Руки у него трясутся, голова тоже, он никак не может ничего сообразить, и мы боимся, как бы он не уронил айфон в воду с моста. На фото мы получаемся без голов. Едем дальше. Печаль заливает меня, что-то чувствует и Джимми. Куда ты везёшь нас, старый рыдван?

И скоро мы слезаем, и прощаемся с рикшей – и он берет с нас огромные деньги, а Джимми только хмыкает, – и ищем свой мопед, держась за руки.

Май-июнь 2015, Фантин-Ханчжоу
У Стефано

О чем он говорит, Стефано, красавчик с нервным тиком, хозяин ресторана, бывший футболист модного итальянского клуба? О чем предупреждает меня? Ты что-нибудь понял, Вернер? Хотя ты не знаешь предыстории. Но и я его горячечных тирад не понимаю, нет. Красавчики итальянцы – все казановы, ненадежные, продажные, скользкие. Очаровательные. Отойди, пожалуйста, Стефано.

Немцы же обезоруживают своей прямотой, ошпаривают. Всегда готовые к действию. Запрограммированные действовать. Честные как кочерыжка. Очищающие жизнь от модальностей. И по отношению к себе они так же честны. Они не пугают, они нравятся. В какой-то момент начинают вызывать отвращение, умея расправиться с любой романтикой с полплевка. Отвращение, но респект. Что поделаешь. Погодите, братцы, не убивайте. Вся моя жизнь – сплошная модальность. Слишком много вас вокруг меня, немцев.

Когда мы, дети разных народов, сталкиваемся вот так, в другом измерении – пресловутые русский, немец и поляк в советском анекдоте, – наши родовые черты становятся очевидны.

…Этим субботним вечером мы сидим в баре у итальянца, за самым центральным, самым козырным столом под большой люстрой: Вернер, его друг Маркус – молодой совладелец Шангри-ла, – и я. И иногда подсаживается сам Стефано. Мы сбежали из великолепного, занимающего пол-улицы, отеля Шангри-ла, где мы с Вернером гостим у Маркуса в роскошном номере с видом на Сиху.

Эпическое озеро Сиху, воплотившееся для меня год назад в реальность, с туристической толкотней, эклектичной китайской музыкой – через гигантские усилители, – и старичками, погружающимися в энергию «ци» ранним утром, вновь стало поэмой, картиной. Застыла на картине серебристая рябь, почти неподвижны двухпалубные катера с драконьими головами и маленькие лодки, осенний разноцветный воротник тяжелых холмов теряет цвет и дыхание, обретая свои условные формы в традиционной композиции трёх далей (здесь больше всего подходит ровная даль, вид по горизонтали), туманы увековечиваются в тончайше градуированных размывах туши, тонким штрихом кисти намечены дамбы, изломанные мостики, изогнутые крыши и паучьи силуэты беседок…

…Мы живем в этом сумасшедшем дорогущем отеле, хотя моя квартира совсем недалеко, в старом, чопорном, ледяном, как древнерусская преисподняя, экспертском здании университетского общежития. И теперь мы укрылись здесь, в маленьком полутемном баре, оформленном в стиле эклектичного андерграунда (бывший лесбийский бар), популярном у иностранцев, которые едят у итальянца лучшую пиццу в Китае, напиваются, поют под гитару, знакомятся, продвигают бизнес, находят новые стимулы, ссорятся, теряют и вновь обретают надежду…

Маркус сбежал сюда от своих бесконечных отельных забот. От строгой жены-китаянки. Вернер, вместе со мной, от себя самого, вероятно. А я, сама того не ведая, встретилась тут с моим прошлым, вошла в одну реку дважды…

Когда такси вдруг повернуло на Баочу лу, все стало казаться неслучайным… И Стефано сразу меня узнал и вспомнил мою birthday party. …И я увидела извне наш закуток в глубине полутемного лабиринта, где стоял стол, а к нему придвигали еще столы, потому что народ все подходил. И я вспомнила свои красные туфли, и Джимми – как он фотографировался, присев ко мне на колени, – и обожаемых мексиканцев, и Кимико, и full-профессора Кэтлин-вторую, в её вечных выцветших спортивных трусах. А Роман тогда подарил мне журнал, посвященный похоронам писателя Василия Белова. Раритет. Хороший подарок на юбилей. Не заносись. Помни о смерти. Но в целом было много любви и нежности, и дружеских шуток. А Тим с Джимми даже поссорились, кто заплатит за вечеринку. И все-все-все были здесь…

И вот их смыло всех разом, опустело наше экспертское здание. Остался лишь аутист-американец, про которого ходит слух, что он ездит как секс-турист по экзотическим странам, знакомясь по интернету с хорошими девушками и обещая жениться, проводит весело время, не тратясь на отели, и возвращается – посвежевший, – учить китайскую молодежь… Да и этот ещё приехал вместо Кимико – социофоб номер два, Терияки-сэнсэй… И вот я примчалась сюда на такси из Шангри-ла, со стороны Сиху, с этими двумя буржуинами, а не пришла как обычно со своими друзьями-учителями по нашей старенькой заплеванной Сиси лу.

…Я сижу под лампой в центре комнаты, с успешными бизнесменами, такими из себя мачо, болтающими о деньгах и о футболе. Лучше всех воспевает футбол хозяин, Стефано – как раз-таки выяснилось, что он бывший футболист модного когда-то итальянского клуба – травма и привет, arrivederci… Слушай, да о чем ты говоришь? Разве это стиль, это в лучшем случае техничность, а чаще полное бескультурье, а этот вообще киллер, всеобщий-то любимец, новая генерация…

Я слушаю их почти потрясенно, как что-то новое и мощное, что-то совсем чужое – как слушают океан. Они уточняют какие-то имена, вспоминают мэтров, сожалеют, восхищаются, переживают, спорят. Загораются, блестят глаза красавчика Стефано, но порой судорога пробегает по его лицу: любовь к футболу не бескорыстна, она проросла слишком глубоко. Имена итальянцев, немцев, Пеле… а этот вот у вас был, на «m» какой-то… Не Мюллер ли? Черт его знает, да, Мюллер, точно, Мюллер, интересный игрок…

Приносят пиццу. Маркус давай её нахваливать, Стефано сияет… Он говорит о своем ученике – вон тот парнишка, китаец, ему лишь семнадцать, он просил, чтобы я его поучил – я сказал учить не буду: смотри, если хочешь… Он рассказывает о том, как делать хорошую пиццу, о своем секрете, о цвете муки… У него все хорошо, он все умеет. Ты знаешь, Маркус, на сколько тысяч заказал только один стол вчера? Прикинь, а?! Две бутылки были по нормальной цене, а третью я не отдавал. Так эти ослы сказали, что хотят её за любые деньги, а? …И у меня ведь ещё есть рестораны. Я процветаю, а что? Всё зашибись! Но Маркус что-то вновь роняет о футболе и снова тень пробегает по лицу Стефано, гримаса искажает красивые черты. Но вообще это все так, этот бизнес, что, разве я живу для этого, я не собираюсь становиться его рабом, я должен иметь время для себя, встречаться с друзьями, наслаждаться жизнью… а не только смешивать чертову муку, задыхаться в этом чаду… Моя жена сейчас во Вьетнаме, она развлекается, я потом поеду в Таиланд – тоже развлечься – он подмигивает мне, но лицо у него злое, – главное – это жить так, как ты хочешь…

…И вот приходит эта новая девушка, Виктория, из Тюмени, хищная, длинноволосая, возраста моей дочери, и мальчики оживляются, и я немного ревную, потому что ещё не выздоровела после Джимми и ещё потому, что этот мир под лампой, мир тщеславия, инфантилизма и эффектных жестов – он чужой.

Виктория рассказывает о своей стажировке на китайском заводе, за совсем небольшие деньги, и парни наперебой начинают ей предлагать работу у них в ресторане, в отеле, в магазине. Зачем официанткой – администратором, и за квартиру будут платить, и Вернер тоже зашевелился, заворочался, дает визитку. И я ревную сильнее, и, перегревшись, моё сердце начинает остывать, и я чувствую сначала безразличие и скуку в этом кругу, потом раздражение.

И шум океана превращается в стук отбойного молотка, долбящего асфальт: двенадцать тысяч юаней, пятнадцать тысяч, двадцать пять, а ты знаешь, сколько сегодня заработал мой ресторан – восемьдесят пять тысяч… Ведь Китай – это страна возможностей, зачем горбатиться за пять кусков… И я вспоминаю одного своего друга антиквара, умного и тонкого, но увязшего в мире денег, семейной и корпоративной лжи, как и эти, и не переносящего, когда кто-то свободен… Дежавю, братцы, как вы похожи везде.

И тут эта девочка, сильная своей красотой и молодостью и слабая тем же самым – и с сомнительным русскими бэкграундом, – вдруг говорит: стоп, это все интересно, но я все-таки хочу работать инженером, а не у вас в ресторане. И я чувствую за неё гордость, черт возьми. Вот вам, толстые кошельки, нате-ка! Краска заливает мое лицо, потому что и я оказалась погруженной в этот мир, и он пытается совратить меня, обволакивает. Своими мнимыми возможностями и наглыми излишествами, своими чудесными барами в полумраке и мягких коврах, своими VIP-услугами, бизнес-классами, чертовыми ролексами… И сколько уже своих жизней я плутаю в этом лабиринте среди омаров и устриц, крабов и раков, икры каких-то последних в истории рыб, между чьими-то несчастными язычками и глазами, пудингами и фигудингами, морожеными и пирожными… Спасибо тебе, девочка из Тюмени. К черту ревность. Мы заодно.

…Итальянец мечет на стол все новые подарки. Вот драгоценная граппа, он наливает только Вернеру. Ты мне нравишься, говорит он ему. Чувствует, куда надо говорить. Тот только ухмыляется, сжимает мое колено. Вот вино, и вот ещё – только одна такая бутылка припасена, очень хорошая. Итальянца разбирает гордыня. Мы отчаянно напиваемся дорогими напитками, разговор становится бурным, неуправляемым. Я говорю с Маркусом о политике и счастлива, что он меня так легко понимает. Мы нашли точку примирения. Вернер обнимает меня и шепчет мне в ухо какие-то нежности. Ладно, надо расслабиться, хватит бороться. Они все равно не смогут нас победить.

…Стефано ушел. Завтра рано ему надо где-то быть по делу. Мы выходим на улицу. Дождь. Милой и тоскливой выглядит с противоположной стороны моя улица. Я хочу домой. Вернер заглядывает мне в лицо: все okay? Маркус бегает по мокрой дороге кругами с твердым намерением поймать такси. Все они красные, все мимо. Наконец поймал. Мы загружаемся, стряхивая с себя капли дождя. Маркус смотрит на часы: пора возвращаться к жене, пора спать. Такси резко разворачивается, я падаю Вернеру в объятья. Он доволен. Мы несемся, обдавая прохожих грязью. Прочь от милой рабочей Сиси лу. Но куда?..

30 декабря 2015, Ханчжоу


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3