Ольга Парина.

Николай Васильевич Парин в письмах и воспоминаниях. Жизнь, посвященная океану



скачать книгу бесплатно

Простор впереди звал и манил вдаль.

 
«Гордо вдаль неслась пирога,
Грозно песню боевую
Пел отважный Гайавата».
 

Поражало безлюдье и редкие селенья на берегу. Купить буханку хлеба было невозможно. Но у рыбаков на реке всегда была паюсная икра по 3 рубля за банку, литровую притом, поедание которой осуществлялось столовыми ложками, что мы и делали сначала с удовольствием, а потом уже без оного. Пытались угостить и Дану, но она, бедная, настолько была искусана клещами, от которых ежеминутно приходилось освобождать ее, что потеряла аппетит ко всему.

По вечерам, когда солнце постепенно скрывалось за горизонтом степных просторов, мы шествовали втроем на охоту. Горели позолотой облака, и вечерняя прохлада спускалась на землю. Впереди бежала внимательно принюхиваясь Данка, за ней бодро вышагивал ее хозяин с ружьем наперевес, а сзади, как всегда последней, плелась я, которую больше интересовали кусты, обсыпанные черной ежевикой, заросли колючего терновника, растущие повсюду с потрясающе вкусными ягодами, шуршанье степной травы под ногами и поразительно красивые щурки, парящие в небе. А в лесу и в оврагах звенел веселый гвалт птиц, которых ты безошибочно определял. Переливались перепела и куропатки, а в заводях среди камышей тихо покрякивали дикие утки, охорашиваясь и нежась в теплых бликах воды, жалобно попискивали чирки и кулики. Конечно, не всегда охота на лесную дичь была удачной, но утки в старицах были почти всегда и стаями взмывали и улетали в степь при неосторожном приближении.

Никогда не забыть неожиданную встречу в лесу «нос к носу» с огромным лосем во время гона. Поджарый, тяжело ступая длинными ногами по сухим веткам деревьев и сметая всё на своем пути, он быстро нес вперед в нескольких шагах от нас свое грузное тело. Вся его грозная сила сосредоточилась в высоко поднятой, закинутой назад голове с огромными лопастями рогов и вытянутой от напряжения шее с темной гривой. Не видя никого и ничего вокруг, он издавал душераздирающий дикий крик, вернее вопль, призывая самку. Могуч и страшен он был. Мы, прижавшись к дереву, как зачарованные смотрели на него и боялись пошевелиться. Впрочем, ему явно было не до нас, и он неуязвимо промчался мимо. И тогда,

 
«Всех зверей язык узнал ты,
Имена их, все их тайны,
Как в заводях бобер жилища строит,
Где орехи белка прячет,
Отчего резва косуля,
Отчего труслив Вабассо».
 

Потом в течение многих лет ты больше не представлял себе проведения отпуска без поездок на Урал. Но именно это первое хождение на байдарке было особенным и незабываемым, и оказалось решающим для нашей дальнейшей совместной жизни. Природа Урала помогла нам познать радость общения друг с другом, чтобы потом не расставаться больше никогда. Мягкие запахи вечеров, чистый аромат наступающего утра, пряный запах дневного зноя полей – как рассказать об этом кому-либо, никогда не ощущавшему это.

С тех пор мы влюбились в наш Яик.

После рассказов о нашем плавании, Алеша тоже решил освоить эту реку на байдарке вместе с приятелем, но успехи его в рыболовстве были весьма плачевными (питались они в основном консервами). И в письме из очередного рейса ты заклеймил его

«Стыд и позор мне – ихтиологу, что такой у меня братец. А уж, какое это простое дело для тех блаженных мест. Зато мне очень приятно, что ты смог увидеть и по-настоящему оценить прелесть Урала». Думаю, что именно скульптурная группа «Верблюды на природе» потрясла Алешу. Но лось реагировал на их присутствие полным спокойствием, лишь шевелил ушами.

Я знала, что по линии Нины Дмитриевны твои предки – греки с острова Лесбос, и ты был весьма горд потомственной принадлежностью к этой стране. Весь твой образ говорил о том, что ты «Nik – the Greek» (надпись, которую мы случайно увидели на о-ве Санторини). Благородная посадка головы, твой профиль достойны были быть у Олимпийских богов. Ничего странного не было в том, что в одной из поездок в США, ты не был узнан американцем Джоном Смитом, так как «твой облик совсем не соответствовал представляемому им облику человека из России».

«Пышное» бракосочетание состоялось 10 июня 1966 г. в присутствии только наших друзей – Володи Беккера и Гали Покровской (увы, уже ушедших). Впрочем, эта дата совсем не соответствовала той, более ранней, которая изначально принесла нам счастье. И началась другая жизнь, жизнь с тобой, умным, мужественным, неотразимым, а главное, бесконечно любимым, названным значительно позже Сенсеем, которому ты вполне соответствовал.

Как всё казалось обыденным в той прошедшей жизни, и каким значением наполняются все события теперь, когда тебя и многих их участников уже нет на земле. Тебе было 33 в тот, теперь уже бесконечно далекий день, когда ты чувствовал себя молодым, чувствовал себя в начале жизни в преддверии интересного будущего. Все утраты были еще впереди.


Василий Васильевич Парин с сыном Колей и дочкой Ниной, вторая половина 1930-х гг.


Когда ты учился в школе в Старомонетном переулке, по указанию усатого упыря, в 1945 г. твой отец академик Василий Васильевич Парин был арестован, приговорен к 25 годам заключения и отправлен в товарном вагоне в Сибирь через Красноярск. Но был возвращен обратно на Лубянку, после чего должен был отбывать десятилетний срок во Владимирской тюрьме. Нина Дмитриевна и четверо детей после выселения из престижного правительственного дома – «Дома на набережной», ютились в одной комнате в коммунальной квартире в Столешниковом переулке в доме 11, кв. 9. Алеша был совсем маленьким, Нина была студенткой Мединститута, Вася учился там в школе. Вспоминая школьные годы, ты всегда с теплотой говорил об учительнице немецкого языка, внимательное отношение которой тогда глубоко тронуло тебя.


Алеша, Нина, Вася, Коля и Нина Дмитриевна Ларины, 1949 г. Эта фотография была послана В. В. Нарину в тюрьму.


Арест отца был потрясением для вашей семьи. Ты понимал, что, оставаясь самым старшим в семье, вся ответственность теперь ложится на тебя. Нине Дмитриевне приходилось работать в две смены детским врачом в поликлинике и без всякой надежды на будущее тянуть всю семью. На Лубянку в двухэтажное здание КГБ, уже снесенное, как постыдный отголосок прошлого, она носила передачи для Василия Васильевича, простаивая в очередях с такими же обездоленными людьми в ожидании, возьмут или не возьмут передачу. Если не возьмут, то это означало, что адресата уже нет в живых.

В этом трагическом для многих его жителей доме на набережной теперь организован Музей памяти, который мы посетили в связи со 100-летием со дня рождения Нины Дмитриевны. Алеша читал написанные им строки, посвященные Н.Д., сейчас изданные в журнале «Знамя». Проходя по внутреннему выстланному плиткой холодному зеву дома, ты не захотел войти в подъезд, где находилась ваша квартира, из которой увели Василия Васильевича. Чувство леденящего ожесточения и боли выражало твое измученное болезнью лицо. Света за деревьями не было. Быстро уехали на такси. В этом доме ты был тогда последний раз.

По инициативе Нины Дмитриевны в день рождения Василия Васильевича каждый год 18 марта в квартире на Беговой, мы собирались за столом всем многочисленным семейством. Но вскоре этому общению пришел конец. Очень далеки мы стали друг другу. Разные интересы, отсутствие общения, а правнуки даже незнакомы.

После окончания с отличием школы, ты сделал унизительную попытку поступления на биофак МГУ, но для сына «врага народа» двери этого заведения были закрыты. Об этом много раз ты рассказывал мне с горечью и обидой. С того времени неприязнь к Университету воцарились в твоей душе навечно. И Мосрыбвтуз, незаслуженно названный как «единственный провинциальный вуз столицы», ранее относящийся к Сельскохозяйственной академии, в которой выросли классики отечественной науки такие, как профессора Л. С. Берг, В. К. Солдатов, А. И. Световидов был осчастливлен поступлением в него Н. Парина и многих других талантливых детей репрессированных, таких как В. Беккер, К. Несис, А. Монаков, Ю. Лабас, впоследствии крупных ученых и твоих друзей. Кстати, ведущими кафедрами в Институте тогда заведовали такие авторитетные ученые как Л. Л. Россолимо (гидрология), Н. С. Гаевская (гидробиология), а ихтиологию и физиологию рыб вели П. Г. Борисов и Н. В. Пучков. Твой сокурсник и большой друг Коля Корнилов, занимавший большой пост в Управлении промысловой разведки в Керчи, считал, что какой бы институт Парин не закончил в любой области науки, он стал бы большим ученым – Сенсеем.

Выбрав своей специальностью морскую ихтиологию, ты много времени проводил или на кафедре, сидя за микроскопом в лаборатории среди книг, или общаясь с друзьями в Тимирязевском парке, где тогда располагался Институт. Практику ты проходил на различных водохранилищах или реках Подмосковья, или с сокурсниками в матросской форме в Приморском крае среди скал в красивейшей бухте Преображения. К сожалению, эти студенческие фотографии не подписаны, и ты сам с трудом можешь назвать места, которые там изображены. Но любовь к природе Дальнего Востока у тебя осталась в душе на всю жизнь, и пределом твоих желаний было продолжение научной работы, именно там, в ТИНРО.

Твоим развлечением вместе с другом по институту Федей Щастным, тоже ихтиологом, было активное участие, в футбольных матчах, пока серьезно не покалечил ногу, причем этот шрам сохранился на долгое время. Верен ты был команде ЦСКА, знал фамилии всех игроков и переживал их проигрыши, что вызывало мое недоумение. Впрочем, ты увлекался не только футболом, но и всеми достижениями в спорте, в том числе и гонками на велосипеде, и даже в письмах из рейсов просил брата Васю, а потом и сына Колю, сохранять для тебя все выпуски газеты «Советский спорт».

На одной из фотографий ты величественно стоишь, гордо обняв велосипед, после преодоления с Федей расстояния в сотни километров из Москвы в Крым (говорил, что на Дальний Восток тоже смог бы). Об этой поездке, о ночевках в заброшенных сеновалах или на земле под звездами, о питании «чем бог пошлет» или по пути на огородах, ты часто рассказывал, вызывая изумление этим немыслимым путешествием, как бы доказывая свою возможность при необходимости превозмогать любые трудности, с которыми тебе впоследствии приходилось сталкиваться в рейсах, в том числе и преодолевать слабость вестибулярного аппарата. Скромный и застенчивый Федя, часто навещал тебя и делился своими переживаниями о здоровье мамы и об успехах сестры в балете. И лишь случайно, сравнительно недавно мы узнали из интернета, что он – сын капитана Щастного, который во время войны, вопреки приказу, спас Балтийский флот от затопления, и был расстрелян по обвинению в измене. Федя никогда не рассказывал тебе об этой трагедии в их семье. Возможно, он не хотел добавлять к твоим столь сильным переживаниям еще и свои. Годы спустя мы пытались восстановить знакомство, пытались найти его адрес, но тщетно.

Не могу не упомянуть о твоем школьном приятеле – Михаиле Агурском, дружба с которым продолжалась долгие годы вплоть до его странной кончины в Москве в расцвете творческих сил. Репатриированный из СССР, он впоследствии профессор Израильского университета, политолог, историк, литературовед, вел с тобой нескончаемые беседы о своей идеологической позиции, об общности технической и биологической эволюции. Оригинальный советолог со своими собственными взглядами и даже предсказаниями политических игр в стране. Его трепетное отношение к природе трогало и поражало тебя. Когда мы были в госпитале в Иерусалиме, мы издали видели кладбище, где он был похоронен и надгробья с положенными на них камнями, символизирующими вечную память.

Для облегчения жизни большой семьи еще в студенческие годы ты ежегодно ходил в рейсы на различных судах, как из Владивостока, так и из Петропавловска, Усть-Нарвы и Таллина. Нина Дмитриевна с 1953 г. сохранила эти твои письма из рейсов, полные любви и заботы об ее здоровье и о здоровье маленького Алеши, с переживаниями, что ни чем не можешь ей помочь в хозяйственных делах по дому. Сначала они были адресованы только ей по адресу Столешников переулок д. 7 кв. 9, а потом с 1954 г. и Василию Васильевичу, вернувшемуся из Владимирского централа, по адресу Беговая д. 11 кв. 71.

В этом впоследствии переданном мне пакете она сохранила также твои наивные детские рисунки, преимущественно кораблей и перерисованные карты, на которых изображены пейзажи дальних стран. Такими гравюрами были украшены поля книг Форстера о хождениях на кораблях капитана Джеймса Кука, а также книга Чарльза Дарвина о его путешествии на «Бигле». В этом конверте были также сочинения, в частности, на тему о помещике Троекурове, грамоты за отличную учебу, вырезки статей из газет, в частности, касающихся рейсов на «Витязе», в которых ты позже принимал участие. С огромной благодарностью я получила этот заполненный конверт, который старалась разобрать и многое воспроизвести в этих записях. Честно говоря, если раньше я стеснялась читать эти письма из прошлого – ведь они с 1953 по 1962 г. были написаны, когда меня еще не было в твоей жизни, то сейчас, мне кажется, я читаю их вместе с тобой, живу твоими переживаниями, проникаюсь твоей трогательной заботой о здоровье родителей и тоской по дому, вниманием к учебе Васи и Алеши, интересуюсь их времяпрепровождением, передаю приветы сестре Нине и Фросе, понимаю радость появления на свет дочки Нины, а потом и ее первым словам, восторгаюсь подробными красочными описаниями тех мест, где ты тогда побывал, и радуюсь твоим первым научным изысканиям.

Когда, к счастью, «друг народа» отправился в ад, в Столешников переулок после восьми лет заключения в октябре 1953 г. вернулся Василий Васильевич. Он не любил говорить о тех унижениях, которым его подвергали в застенках Лубянки, но иногда делился с тобой, как бессонными ночами, почти теряющего сознание, его допрашивали, направив в лицо яркий свет лампы, как выдерживали в карцере, добиваясь признания в шпионаже. Слушая тебя, я проникалась той болью, которую ты испытывал в душе, сдержанно переживая за своего отца, вспоминая ту трагедию, которая постигла и мою семью в то устрашающее время.

Об этом периоде жизни Василия Васильевича ты невольно вспомнил, будучи в Южной Африке в 1997 г., когда посетил утопающий в тумане, обдуваемый ветрами остров Роббин, превращенный в колонию для преступников. Заключенных, в том числе и Нельсона Манделу, там содержали в отдельных камерах. Но когда экскурсовод сообщил, что у них не было разрешения играть в футбол, а только в теннис, пища выдавалась лишь три раза в день (ланч не полагался), и вода в душе была только холодная или горячая, ты, услышав возгласы негодования всех присутствующих, от «возмущения» выронил видеокамеру на пол, и промолвил: «Пусть благодарят Бога, что они не попали в нашу тюрьму», и Janney Butch с удивлением спросила: «Why?». Этот непривлекательный остров поразил своим запустением и наличием гигантского кроличьего заповедника, уничтожившего всю растительность.

В семейных повествованиях, написанных Алешей Париным и Васей Логиновым, лишь кратко упоминается о тебе, а о твоей жизни в студенческие годы, твоих увлечениях, о научной работе в Институте океанологии, об участии в научно-исследовательских рейсах на академических судах, на которых ты ходил в дальние плавания в просторы Мирового океана, о твоих друзьях и людях, с которыми тебе приходилось встречаться не упоминается вовсе. Мне хотелось заполнить некоторые страницы твоей жизни и попытаться изложить то, что я знаю и помню из твоих рассказов, кое-что из твоих кратких записей. Но, в основном, из писем, которые ты присылал из научных командировок и почти ежегодных рейсов вплоть до 1989 г. и, наряду с этим, привести, далеко от определенной последовательности, выдержки из наших порой длительных поездок в разные страны и запомнившихся впечатлениях из совместной почти 50-летней жизни.

С детства ты жил в окружении собак, к которым всегда проявлял большую заботу и внимание. Тебе нравилось наверстывать с Витой и Мартином круги по ипподрому, куда выходили окна вашей квартиры на Беговой улице, а когда Мартина разбил паралич, ты на руках выносил его на прогулку во двор дома. Но особое место в твоей жизни занимали ирландские сеттеры, к которым ты испытывал особую привязанность, обоюдную радость при твоем возвращении домой из поездок и большую боль, которую доставляла тебе их неожиданная кончина от болезни или от случайной гибели. Даже имена ты давал им связанные с морем, так «Дана» – название датского научно-исследовательского судна, а «Наска» – в честь подводного хребта в Тихом океане, ихтиофауну вод которого ты изучал. Дана осчастливила нас рождением шести очаровательных щенят, которые ползали по тебе, радостно улыбающемуся.

Помню твои переживания, когда на охоте несколько дробинок после неудачного выстрела Юниора, попали случайно в мочку уха Наски, не причинив ей существенного вреда. Испуганный визг и крик ужаса. Презирая потрясенного Юниора, несколько километров ты нес ее, столь же потрясенную, на руках до пристани на Волге, где стояла лодка. Отделалась Наска лишь испугом, а Юниор не только (ведь могло быть и хуже).

Совершенно неожиданная смерть второй Наски в 3-летнем возрасте от рака крови, такой маленькой, такой азартной и так тебя любившей, была потрясением для тебя. Сколько тоски и печали выражало твое лицо, когда ты, молча, стоял у окна, не в силах забыть ее. Но от приобретения Айки (Аиры) – Диоскури Двинвен (по происхождению шведки и англичанки) ты не смог устоять, когда увидел это милое создание, которое привнесло в наш дом столько радости и нежности. Положив голову тебе на грудь, она преданно смотрела карими влюбленными глазами. Айка ушла 3 июня 2012 г. в возрасте 10 лет через 2,5 месяца после твоего ухода. Не смогла она преодолеть тоску по тебе. Во время болезни ты больше всего беспокоился, что будет с Айкой, когда нас уже не будет. Почему-то ты был уверен, что она переживет нас.

Но вас пережила только я и теперь, чтобы спастись от одиночества, я с помощью твоей дочки Нины приобрела из питомника кроличьего длинношерстного таксёнка по имени Василиса, переименованной мной в Айку Милое, доброе, преданное создание, любящее спать со мной на подушке или под одеялом. Уверена, что и ты полюбил бы ее.

Передавшаяся по наследству страсть к охоте, всегда занимала большое место в твоей жизни, хотя свою работу во время рейсов, ты считал, тоже можно назвать охотой. Особенно ты любил ездить в Кимры к твоему другу охотоведу Володе Соколову, которого ты искренне уважал и любил как охотника и человека, отдавал ему в натаску собак, но на выставки предпочитал водить их сам. После хождения по охотничьим местам ты получал удовольствие от провождения времени в его деревянном доме на берегу Волги, которая была тебе родной еще с детских лет. Визиты к Володе для тебя всегда были праздником, сопровождавшимся обильными застольями и нескончаемыми разговорами. Ты любовался спокойным разливом широкой реки, любил бороздить ее воды на моторной лодке, когда отправлялся на охоту к дальним, с трудом различимым берегам, но процесс ловли рыбы, которым активно промышлял Володя, не доставлял тебе никакого удовольствия (хотя кушал оную ты с аппетитом).

Большую радость доставляли тебе поездки вместе с Василием Васильевичем в свободное для него время на охоту вместе с Витой или Рипом. Ездили на Истринское водохранилище или в Егорьевск к егерю Красоткину. К своему удивлению, у одного из рыбаков ты случайно заметил пойманную змеевидную зеленоватую рыбку, относительно большого размера, которую сразу же определил как европейского речного угря из экзотических краев, каким-то путем достигшего этих мест. Но обратное путешествие на нерест в Саргассово море оказалось для него, увы, нереальным.

Сохранились письма Василия Васильевича из Киргизии, адресованные тебе, в которых, помимо описания тех мест, где он побывал, подробнейше излагались удачи и неудачи в охотничьих походах, вплоть до количества и качества убитой дичи, что напоминало письма Аксакова к Тургеневу, ведущих, как известно, этому процессу строгий учет. В одном из писем В.В. радостно сообщает тебе, что привез домой ручного кеклика – очень симпатичного «парня», кем-то пойманного сетью и выросшего с цыплятами. Независимое поведение этого темно-оливкового фазанчика с темными полосками на боках, по-хозяйски расхаживающего по квартире и нежно привязанного к Нине Дмитриевне, очень тронуло тебя, и охота на фазанов стала для тебя запретной. Все письма, которые писал тебе Василий Васильевич, поражают желанием поделиться «в каких странствиях» он побывал вместе с Ниной Дмитриевной, трогательной заботой о твоем здоровье, интересом к твоей ихтиологической работе и о дальнейших перспективах. Никогда не чувствуя родительского диктата, ты всегда прислушивался к советам отца по поводу самоусовершенствования в выбранной профессии. Впрочем, еще с детских лет учеба всегда давалась тебе легко, всегда было интересно что-то читать, в основном книги из серии, изданной Географгизом и познавать нечто новое из энциклопедий.

При коротких стоянках во Владивостоке в ожидании начала тех или иных рейсов ты всегда стремился выкроить свободное время, чтобы с твоим другом ихтиологом Славой Шунтовым уехать на несколько дней в лес, чтобы полюбоваться природой и заняться охотой на рябчиков, тетеревов или вальдшнепов. Это было наиприятнейшее времяпрепровождение на природе, о котором при возвращении домой ты с восторгом рассказывал. Иногда ты ездил за 45 км от Владивостока в долину реки Суйфун на пойменное озеро Утиное и писал родителям, как «в чудесную осеннюю погоду любовался домиками ондатр. Надеюсь съездить еще раз, говорят, скоро пойдет гусь».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное