Измена мужа. Ты выбрал мою сестру, а шейх ждал меня десять лет!

Марина Ветрова, Ольга Шиллинг

Измена мужа. Ты выбрал мою сестру, а шейх ждал меня десять лет!

Глава 1. Мы хотели сказать вместе

Ночная смена в пекарне кончилась в четыре утра, а домой добралась в половине шестого — троллейбус, снег, сумка с чужим хлебом на плече. Стояла на лестнице, дышала в варежку и мечтала о горячем душе; в холодильнике ждало тесто для медовых коржей — сегодня собиралась печь Стасу медовик, у него намечалась встреча с инвестором. Пусть у него всё получится. Десять лет одно и то же — пусть у него всё получится. Моими деньгами, моим трудом, моей бессонницей.

Дверь квартиры открыла тихо, чтобы не разбудить. Ключ повернулся мягко: замок у нас всегда заедал, не доходя сантиметр до конца, и приходилось дожимать дверь плечом, не гремя. На пороге застыла — почему вещи в прихожей?

В прихожей стояли два чемодана — наши, семейные, в них мы привозили картошку с дачи. Раскрытые. В одном поверх всего лежал мой зимний шарф — потом ещё долго вспоминалась эта деталь: шарф мой, а лежит в общем чемодане, меня уже упаковали. И над чемоданами висело Лерино рыжее пальто с потёртым воротником — подарок старшей сестры, два года назад, когда младшую выкинули со съёмной квартиры.

В квартире горел свет. На кухне пахло свежим кофе — моим кофе, из моей пачки, которую я берегла. И мятой. Они заварили мою мяту.

— Галя… Ты уже? Мы думали, попозже придёшь.

Стас стоял в дверях комнаты. Голос подготовленный — так он говорит с банком, когда просит отсрочку. Заранее отрепетированный, мягкий, с чуть заискивающей интонацией.

Он был в домашней футболке. За его спиной, из глубины комнаты, в моём халате — в моём, сером, с узкими рукавами, которые ей как раз были впору, — выглянула Лера.

— Лерочка, ты куда это собралась так рано? Или поздно? Халат хоть сними. Это мой, после смены в него переодеваюсь.

Держать голос спокойным получалось хорошо, всю жизнь тренировалась.

— Галя, мы с тобой хотели поговорить. Мы… мы хотели сказать вместе.

Лера вышла в коридор босиком, на цыпочках, по нашему холодному линолеуму, который каждое утро приходилось мыть.

Вместе. Она так и сказала. С нажимом, почти торжественно: вот же, вместе. Этим словом она заранее оправдала и халат, и кофе, и своё право стоять рядом с моим мужем.

Стас шагнул ко мне, хотел обнять. Отступила до самого косяка, больно упёрлась в него спиной. Муж придвинулся следом; знакомая прихожая стала чужой, хотя пальто покупалось на мои деньги, а чемоданы мы выбирали вдвоём.

— Галь, собирался тебе сказать. Каждый раз всё откладывал, подходящего момента не было. Мы с Лерой… это серьёзно. Это не интрижка. Мы любим друг друга. Слушай, мы любим друг друга, понимаешь?

Он взял меня за плечи. Брови дрогнули — точно так же, как тогда, когда врал инспектору из налоговой.

— Десять лет, Стас. Девять из них плачу за твою учёбу: трейдинг, маркетинг, коучинг, строительство. Семь лет встаю в три ночи, чтобы к шести заполнить подносы круассанами. Пять лет лечу тебя от депрессии пирогами, твержу, что ты талантливый. Два года назад подписала под твой «бизнес» первый кредит. Ты что обещал? «Галь, ещё годик, и купим квартиру. Нашу, понимаешь? Потерпи немного». Всё, потерпела. Купили?

И вот теперь он стоял в домашней футболке, держа меня за плечи, и говорил слово «понимаешь» — с него всегда начинались объяснения, почему мне снова придётся потерпеть и оставить собственные планы на потом.

— Понимаю. А можно один вопрос? Только ответь сразу, без «потерпи».

— Галь…

— Кредит. Который новый, на открытие цеха. Кто по нему платит?

Стас отвёл глаза. Посмотрел в сторону ванной, на дверную ручку, лишь бы со мной не встречаться взглядом. Это тоже потом помнилось до мелочей.

— Про деньги вы говорить не готовились, да? А платить кто?

— Галя, ну не так, не с порога. Дай ему договорить, пожалуйста.

Лера подтянула мой халат на груди и встала со Стасом плечом к плечу; ему пришлось отпустить меня. И знаете что? Они хорошо смотрелись вместе. Два одинаково тёплых, одинаково удобных человека, у которых вечно всё будет получаться за чужой счёт.

— Не с порога же. Мы же не какие-то… Мы хотели по-хорошему. Ты же не обижайся.

— Не обижайся, Галь. Ну как нам было поступить? Всю жизнь друг от друга прятаться?

— Ты же сильная, Галь. Ты же у нас сильная. А я слабенькая, ты же знаешь, без него пропаду. Мама говорит…

— Что мама?

— Мама говорит, что ты справишься. Ты же всегда справляешься. А нас мучить зачем? Мы сами столько пережили, пока решились.

Вот так, между прочим. Маму сестра уже успела посвятить, получить разрешение и утешение. А мне от них досталось: «Ты справишься». Инструктаж прошёл, расклад утверждён, всем разданы роли. Что в этом больнее — мамино предательство или простое удобство? Наверное, удобство. Мама всегда выбирала того, за кем не придётся бегать с тазиком. За собой убирала сама; до просьб о помощи дело попросту не доходило.

В горле встал ком, тяжёлый, каменный — сглотнуть бы, да куда там. А думалось отчего-то про тесто. Рядом с заготовкой для медовика в холодильнике стояло тесто на хлеб, его требовалось обмять ещё вчера, до смены; теперь перекиснет, дрожжам всё равно, какие у тебя обстоятельства. Поднимется и упадёт. Как я сейчас.

— Кредит. Скажи про кредит, Стас. С любовью у вас всё понятно, а с платежом что?

Стас вздохнул с досадой — пришлось отвлечься от любви на какую-то неприятную формальность.

— Оформлен на тебя. Ну а как иначе — у меня же нулевая отчётность, банк не дал бы. Галь, это же не навсегда. Когда цех раскрутится, я всё закрою, я же не бросаю свои обязательства, я не такой человек.

— Ты не такой человек. Хорошо. Тогда назови дату, когда внесёшь платёж. Мне банку твою порядочность передавать вместо денег?

Три миллиона. Три миллиона семнадцать тысяч — сумма помнилась наизусть: в четверг сама ездила в банк и подписывала, а Стас не смог, у него была «ключевая встреча». Подписывала и улыбалась клерку, потому что верила. Клерк, кстати, был вежливый: «Удачного вам дня, Галия Сергеевна». Люди вообще вежливые, пока ты подписываешь.

В прихожей было холодно. Пекарская форма после ночной смены пропахла мукой и чужим хлебом, ожоги от противня саднили под манжетой, глаза щипало от недосыпа. Тридцать лет, а стою у себя дома и жду, когда мне объяснят, как теперь жить. Два человека напротив приготовили этот разговор заранее. Репетировали. Наверное, Лера наливала ему кофе: «Скажи мягче, она же обидится». А он упражнялся перед зеркалом, как когда-то с речью для банка. Однажды застала его в коридоре — стоит, шевелит губами.

— Ты чего, Стас?

— Ничего, отчётность обдумываю.

Теперь эта отчётность висела на мне.

— Меня не обижают. Меня просто используют, Стас. А потом велят не мешать вашему счастью.

— Галь, ну не надо драматизировать… Мы взрослые люди, можем нормально договориться.

— Драматизирует он! У тебя интрижка с сестрой жены, ты повесил на жену три миллиона, а драматизирую, значит, я? Ну правда, зачем мне расстраиваться.

— Мы хотели сказать вместе! Чтобы не через записку, не через маму! По-честному!

Лера покраснела и запахнула халат — с такой чистой совестью, что стало дурно.

По-честному. Смотрела на неё, пока сестра не уткнулась взглядом в линолеум. Первой отвела глаза, всё-таки первой. Маленькая такая победа, полсекунды, но от неё удалось оттолкнуться — первой из многих, которые ещё предстояли.

— Ладно. Раз по-честному. Забирайте пальто. Чемоданы — мои, заезжала за ними… Что несу? Со смены пришла, домой. К себе домой.

Голос звучал тихо, буднично, хотя внутри всё тряслось.

— Нет, постойте, чемоданы пусть тоже остаются, у меня вещей-то — сумка и сковорода. Кредит — понятен. Развод — давайте быстрее, не люблю долгих процессов, у меня завтра смена.

— Галь… Ты так просто? Даже поговорить не хочешь? Подожди, мы же ещё ничего не решили.

Стас растерялся. Готовился к сценам, к слезам, к скандалу с битьём посуды — к удобной реакции, после которой можно будет утешать Леру.

Открыла шкаф в прихожей, сняла с верхней полки пекарскую сумку с ручками, перетянутыми изолентой. Стас менял её года три назад и тогда же обещал: «Ну кто ходит с такой сумкой? Куплю тебе нормальную». Обещанной сумки так и не появилось, разумеется. А старая служит, кстати, до сих пор, и ручки держат лучше, чем кое-кто держал слово.

Внизу шкафа, где хранилось самое дорогое, стояла медная форма. Бабушкина, отполированная до розово-золотого блеска; при разделе наследства мне досталась она, потому что дом отошёл старшему сыну бабушки. Позднее перешёл к маме, а в марте мама переоформила его на меня. А тогда внучке, которая умела печь, отдали форму.

Завернула форму в полотенце, положила в сумку. Мелко трясло, как на морозе; пришлось убрать полотенце из-под застёжки.

— Мне не просто, Стас. Очень непросто.

Застегнула сумку.

— Только со всем этим непрощением разберусь потом, в свободное от смен время. А сейчас бы поспать хоть несколько часов.

— Галь, подожди, ты же без денег совсем. Куда пойдёшь-то? Ты всегда… то есть хотел сказать…

Впервые голос у него дрогнул по-настоящему. Растерялся человек: жена вышла из привычного порядка, застегнула сумку и перестала отвечать за всё сразу.

— Ты хотел сказать, что не знаешь, как будешь без меня покупать продукты? Верно, Стас. Десять лет не знаешь. Думай теперь ты. Список на холодильнике, не потеряйте — он вам обоим пригодится.

И ушла. Через пустой подъезд, мимо площадки между этажами, откуда ещё виднелось наше — уже их — освещённое окно. На улице шёл снег, сумка оттягивала плечо медной тяжестью; вдоль домов, в предутренних сумерках, всё ещё хотелось оглянуться. Горевать, обижаться предстояло позже. Пока оставалось одно удивление: жизнь, оказывается, умеет вот так — одним махом, без перехода, от медовика к подушке для слёз.

Домой мне было некуда. Села на лавку у остановки, достала телефон, зашла на почту и открыла непрочитанное с понедельника письмо. Приглашение на сезон. Марракеш. Прочла условия кондитерского контракта на открытие десертного сезона — четыре месяца, жильё, перелёт, зарплата, от которой дёрнулась бровь. Место, где никого из моих не было в радиусе трёх тысяч километров.

Нажала «Ответить» и написала: «Согласна. Когда вылет?»

Глава 2. Билет в один конец

Поднимаясь с лавки, задела сумкой сиденье; медная форма глухо звякнула. Бабушка таким звуком будила нас по воскресеньям — доставала посуду, собиралась печь. Иди, девочка. Перекисшее тесто уже не спасти — замешивай новое.

Мама выслушала меня по телефону за восемь минут.

— Ну что ты хочешь, Галочка. Любовь — она такая, не выбираешь же. Лерочке без него никак, она слабенькая, ты же знаешь. А ты справишься. Ты же у меня сильная.

С детства знакомый голос: «Ну что ты хочешь, Лерочке же больнее». Сестру полагалось пожалеть первой.

— Мам, на мне висит три миллиона. С этим-то как справляться, ты мне скажи?

— Так Стасик же закроет, он деловой человек. Он мне сам говорил.

— Он деловой человек на мои деньги, мам.

— Ну не начинали же мы с нуля. У всякого дела бывают трудные времена.

Мама вздохнула. Деньги у старшей дочери водились, ими полагалось делиться.

— Ну тебе же хватает, Галочка. Жалко стало? Ты нам всегда помогала, никто ведь не жаловался.

— Мам, это моё трудное время. У него — профицит.

— Галя, не порти сестре жизнь своей обидой. Ты приехала вчера к ней в гости со скандалом, она мне звонила, рыдала. Подумай головой: зачем ты вообще приехала? Нанесла визит, побушевала, забрала свою сковородку и ушла. Стасик сказал, вела себя очень демонстративно.

Мама говорила жёстко, устало: сколько ещё можно объяснять?

Сковородку. Ушла из дома с медной формой для пирога, а Стас пересказал так, что вышло оружие, которым размахивала истеричная жена. Прижала телефон к уху, переждала объявление. Спорить с мамой уже не хотелось; здесь, у стойки регистрации, оставалось достать паспорт и подать его сотруднице. С этим можно справиться.

— Мам, я лечу в Марокко. Работа. Четыре месяца.

— Марокко?! А Лера? Кто же Леру поддержит на этом… на свадьбе? Ты хоть понимаешь, как ей сейчас страшно?

— Стасик же деловой человек, мам. Пусть поддержит. У них любовь, у меня работа. Четыре месяца, помнишь?

— Ты зубы на меня не заговаривай! Отдыхать уедешь, а тут у них всё рухнет без тебя. Лера-то готовить не умеет, ты же знаешь, ей продукты закупи, ты же всегда…

Вот оно. Всю жизнь так: я — это закупленные продукты и замороженные полуфабрикаты. Отключила звонок, подняла голову к табло аэропорта. Напротив моего рейса горело зелёное: регистрация открыта.

Дальше было девять часов полёта с пересадкой: спала, прижав лоб к холодному иллюминатору, и видела один сон — наша кухня, тесто перекисло, а встать, дотянуться до миски невозможно. Просыпалась, смотрела в окошко — облака до самого горизонта — и опять проваливалась в сон с мыслью: там, внизу, осталась вся моя жизнь, тридцать лет, и ничего из неё не годится взять с собой. Кроме работы, которую умею делать. Печь, к счастью, не разучилась.

Марракеш встретил меня запахами.

Попробуй такое объясни человеку, который вырос среди тополей и асфальта. Сначала — апельсиновые цветы, тяжёлая сладость, от которой с непривычки хотелось сглотнуть. Потом — корица, кумин, дым мангалов на площади, где к вечеру закипали торговые ряды. Розовые стены тянулись вдоль дороги; в закатном свете старый город напоминал остывающую печь. Стояла посреди этого, стискивая сумку с формой до онемения в кисти. Мужчина с тележкой предложил чемодан на колёсиках, но, заметив изоленту на моём багаже, потом моё лицо, отступил с уважением. Наверное, решил: эта свой багаж охраняет, не стоит приставать.

Водитель, присланный холдингом, довёз меня до отеля сети «Амир» — белого здания с внутренним двором, где в тени апельсиновых деревьев стояли столики и пахло мятой. Дальше — веранда холдинга, где назначили рабочую встречу: согласование десертного меню, дегустация, знакомство с заказчиком.

С заказчиком предстояло познакомиться лично. Управляющий Юсуф, сухой, быстрый человек в безупречном сером костюме, при встрече первым делом заметил ожоги у меня на запястьях. Такая хозяйская оценка: сама так осматриваю духовку, прежде чем начать работу.

— Владелец хочет видеть вас сам. Он лично утверждал вашу кандидатуру. Из четырнадцати пекарей вашего рейтинга выбрал вас за… — Он заглянул в планшет. — За «пирог, который говорит».

— Это отзыв. Один такой был, лет десять назад. Один человек написал про мой медовик: «Это не десерт, это речь». Смешно, правда? Ешь торт, а он с тобой говорит.

— Смешно. А вы сохранили этот отзыв? Кто его написал, помните?

Юсуф даже не улыбнулся, только погасил экран планшета.

— Почему вы спрашиваете?

— У нас в холдинге любят долгие истории. Смотрите не испортите нам концовку.

Он открыл дверь на веранду, уступил дорогу.

— Какую ещё концовку? Мы же меню согласовывать приехали.

Юсуф посмотрел внимательно, отвечать не стал. Потом ещё много раз прокручивала его слова; дверь уже закрылась за спиной, а спросить толком не успела.

Веранда. Фонтан негромко плескался, от нагретого камня тянуло теплом. По дорожке мимо апельсиновых деревьев прошла к дальнему столу, без волнения: годами пекла на глазах у заказчиков, и смутить меня разговором о десертах было трудно.

Заказчик стоял у перил спиной. Высокий, в тёмном, без всяких украшений, только запястье с тонким чёрным шнурком. Он повернулся, когда я подошла, — и пол веранды качнулся.

Дима.

Тонкий, угловатый парень из общаги, десять лет назад приходивший к нам на факультетский чай. Съедал всё, что напеку, и приговаривал:

— Галя, у тебя руки не пекаря, у тебя руки заклинательницы. Ну как после этого идти в столовую?

Жил на стипендию, пересылал деньги домой. А в последний вечер перед отъездом на родину — его отозвали, в семье что-то случилось — стоял у нашего общажного окна:

— Подожди меня? Просто… подожди. Год, ну полтора. Вернусь, правда.

А я через месяц вышла за Стаса. Стас был свой, тёплый, удобный, при деньгах — вернее, тогда казалось, при деньгах, — а Дима уезжал в неизвестность, оставив номер телефона, который скоро сменится, и обещание вернуться через год, ну полтора. Подожди его — на такое нужна смелость. А моей хватило бы только на общажную камеру хранения.

— Галия Сергеевна. Добро пожаловать.

Голос стал низким, чужим, с непривычными глубокими интонациями. Глаза остались прежними. Тёмно-серые — узнал меня, и от того, как долго смотрел, становилось невыносимо.

— Дима…

— Кассим. Кассим ибн Амир. Здесь меня так зовут.

Стояли друг напротив друга на веранде. Фонтан шумел, апельсиновые цветы падали в воду; оставалось считать про себя — раз, два, три — как учат, чтобы не разреветься.

— Вы изменились. Простите, растерялась. Совсем не ожидала вас здесь встретить.

— Вы — нет. Та же реакция. Два-три, вдох. Вы всегда так делали, когда не хотели плакать. На втором курсе, когда у вас украли продукты на всех. На третьем, когда вашу работу раскритиковал тот француз. Я всё помню, Галия.

Он рассматривал моё лицо с таким вниманием, с каким читают письмо после долгой разлуки.

По спине пошёл холод, до самого затылка. Десять лет прожила, почти не вспоминая, как краснела из-за того француза; теперь стыдно стало заново, до жара в щеках. Он всё это помнил. На другом конце света помнил меня — считающую до трёх, с растрёпанной косой, у противня с пирогами. Десять лет. А я вышла за надёжного.

— Дегустация. Хочу попробовать то, за чем посылал самолёт.

Он отступил на шаг, освобождая дорогу к кухне. Снова заказчик, владелец, шейх: можно говорить о деле, спасибо и на этом.

Развернула рабочую сумку, достала бабушкину медную форму. Удивительно: сняла полотенце, поставила посуду на стол без дрожи. Перед человеком, который помнил всё, работать оказалось спокойнее, чем весь последний месяц дома.

Пекла прямо там, на профессиональной кухне при веранде, — медовик по старому рецепту, из общажной электродуховни-переростка. Пахло так, что мальчишка-официант дважды прошёл мимо, притворяясь, что переставляет салфетки. Пришлось предупредить заказчика:

— Коржи сейчас готовы будут, но пробовать рано. Крему надо дать впитаться. До вечера подождёте?

— Подожду. Тогда ведь не дождался.

К вечеру тонкие коржи пропитались; Кассим вернулся, сел перед тарелкой, отрезал кусочек и съел. Закрыл глаза — дольше, чем позволяет любой этикет. Так долго, что успели упасть три апельсиновых цветка в фонтан.

— Всё то же. Только теперь вы печёте это людям, которые этого не заслужили.

Он открыл глаза, отложил вилку, хотя на тарелке ещё оставался торт.

— Вы тоже не заслужили. А сами пробуете.

Уголок его рта дрогнул.

— Мне — тем более не полагалось бы. Но хотя бы помню, что ел. Поверьте, забыть пытался.

Он встал. На мгновение задержался рядом, заметив свежий ожог над манжетой; уже у выхода обернулся:

— Жить вы будете в риаде. Отдельное крыло. И, Галия, — он остановился, — в вашем договоре есть пункт, который я добавил лично. Про порядок расчётов. Юсуф вам объяснит.

Глава 3. Он всё помнит

Юсуф принёс договор через десять минут. Объяснял, водя по строчкам карандашом; каждое слово до сих пор помню дословно:

— Оплата по факту каждого этапа, аванс уже перечислен. Но обратите внимание на последнюю строчку. В случае расторжения контракта заказчиком по любой причине заказчик выплачивает полную сумму за весь сезон. Именно полную, Галия Сергеевна.

— Это… щедро. Почему? Вы и работу мою толком не знаете.

Юсуф поднял голову от договора, убрал карандаш. Долго смотрел — наверняка знал о найме гораздо больше меня.

— Потому что владелец не любит, когда то, что он привёз в страну, уезжает из страны. Добро пожаловать в Марракеш, Галия Сергеевна.

Поздним вечером в отведённой комнате риада — розовые стены, узкие окна, запах апельсина с улицы — развернула медную форму, протёрла мягкой тряпкой и поставила на видное место. Улыбнулась своему отражению в её золотистом боку.

А потом улыбка сошла. Перед глазами опять встала строчка договора: он заплатит за четыре месяца, даже если передумает наутро. Отступать позволил себе — меня же заранее избавил от необходимости уехать из-за денег. Человек, который всё это устроил, явно рассчитывал задержать меня надолго. И что будет, когда сезон закончится?

В риаде меня поселили в комнате с розовыми стенами и крошечным балконом, выходившим во двор, где росло апельсиновое дерево. Первые три дня Кассима приходилось искать по чужим ответам: он был «на совете», «на объекте», «на созвоне с северными отелями». Зато с Хаджар виделась постоянно.

Хаджар заведовала всей прислугой риада — невысокая женщина лет пятидесяти, с прямой спиной и привычкой оглядывать вошедшего с головы до ног. Меня она оглядела тоже, задержавшись на рабочем фартуке.

— Пекарь. — Вместо приветствия она взяла меня за запястье, повернула кисть к свету, разглядывая шрамы и мозоли у указательных пальцев. — Хорошо. Тут многие не понимают, что тесто — это труд, а не волшебство. Ты понимаешь. Это я тебе говорю сразу: поблажек у меня не выпросишь, зато уважение будет.

— А если попрошу муки получше? Тут в кладовой лежит помол для лепёшек, а бисквит с ним осядет. Вчера проверила, растёрла щепотку.

Она секунды три изучала моё лицо. Под таким осмотром хотелось признаться даже в съеденной дома халве.

— Ты уже в кладовой была. Без разрешения.

— Дверь была открыта, а я пекарь. Мне кладовая — как вам ключи от всех комнат.

— Хм. — Хаджар отпустила моё запястье и убрала связку ключей в карман. — Муку поменяют. Ещё что-нибудь заметила, пекарь?