Школа Арголай

Оксана Лебрен

Школа Арголай

Глава 1

Школа Арголай стояла на холме, отделённая от города каменной стеной и тремя вековыми липами, которые не росли — они стояли, как часовые, и не сбрасывали листву даже зимой. Здание из серого камня, узкие окна, башенка с бронзовым колоколом, который не звонил уже лет сорок. Над дверью — герб: раскрытая ладонь с пятью лучами, по одному на каждую расу. Ладонь была стёрта от времени, и лучей на ней было видно только три. В то утро, когда привезли двоих новых, колокол вдруг дрогнул. Его никто не заметил — кроме дворника, старого оборотня по имени Тагг, который в человеческой форме выглядел как грузный седой мужик с жёлтыми глазами и тяжёлыми руками. В звериной — он был волком, крупным, с проседью в шерсти и шрамом через всю морду, от того времени, когда ещё дрался за свою стаю. Он ушёл из стаи десять лет назад; говорить о причине не любил, а спрашивать у оборотня, который в звериной форме весит сто двадцать килограммов, — ненадёжное занятие. Он стоял у задней стены, раскидывал щебень по дорожке, когда бронза на башенке загудела — низко, утробно, как зверь, которому наступили на хвост. Звук был не звонкий, а глухой, и продолжался ровно три секунды. Тагг выпрямился. Кисти его побелели на рукояти лопаты. Потом он медленно повернул голову к воротам — туда, где за стеной шум мотора и скрип тормозов. Обычная машина, серая, ничем не примечательная. Не школьный автобус. Частная.

— Вот значит как — сказал он негромко — Ну, посмотрим.

Первым вышел Микк. Он выскочил из машины — не вышел, а именно выскочил, хлопнув дверцей так, что водитель за стеклом вздрогнул. Поправил воротник — и широко, наигранно улыбнулся, словно его привезли на экскурсию, а не в школу-интернат, из которого в прошлый раз выгнали за драку с преподавателем. Машина была обычная — серый седан, с городскими номерами, с трещиной на лобовом. Водитель — человек, судя по запаху, который не долетал, но Тагг чуял — даже не обернулся, просто кивнул в зеркало и уехал, не сказав ни слова, не оглянувшись, словно избавился от чего-то ненужного. Микк был невысокий, рыжеволосый, весь в веснушках, с носом, который был чуть великоват для лица, и с руками, которые не знали покоя — он то теребил ремень, то сжимал кулаки, то хрустел пальцами. Человек — чистокровный, насколько это можно было сказать в мире, где чистота крови проверялась кристаллом, а кристалл врал.

— Ну, — сказал он, оглядев стену, — мрачно. Мне нравится.

А потом обернулся к машине — к пассажирской двери. И лицо у него в этот момент стало другим: не весёлым, не собранным — брезгливым. Таким, с каким смотрят на грязь, которую случайно тронул, и теперь хочется руку отряхнуть, но при этом не перестать смотреть — потому что грязь смешная, и над ней можно посмеяться. Рэван вышел медленнее. Не потому что был слабее — просто каждое движение он будто заранее просчитывал: куда поставить ногу, как повернуть голову, не привлечёт ли что-то лишнее внимание. Он держался за край двери обеими руками, будто боялся, что машина поедет и он упадёт. Или будто ему просто нужно было за что-то держаться. Рэван был на год младше Микка, но выглядел на все тринадцать: худой, жилистый, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами, которые говорили не о недосыпе, а о чём-то более постоянном. Рубашка с длинным рукавом — в жару, в самое пекло конца лета. Волосы чёрные, прилизанные, закрывали пол-лица. Он не улыбнулся, не посмотрел на стену, не посмотрел на Микка. Он посмотрел на дверь школы — и пошёл к ней. Микк не догнал — перехватил. Встал на пути, скрестил руки, посмотрел на брата сверху вниз. Ростом Рэван не уступал, но почему-то всегда казался меньше — может, потому что держался так, будто пытался занять поменьше места в мире, который и без того был тесен.

— Ну что — сказал Микк, и голос у него был лёгкий, почти весёлый, как у человека, который развлекается, — перед ребятами школы тоже будешь прятаться? Прятки-прятки, Рэванчик прячется. Как дома, а? Только тут прятаться негде — стены голые. Рэван не остановился. Не поднял глаз. Просто попытался обойти — и Микк шагнул вбок, перекрывая дорогу.

— Я к тебе обращаюсь — сказал он тише, и веселье не ушло, но к нему добавилось что-то жёсткое, как камень под подошвой. — Когда я говорю — ты смотришь. Мамочка тебя не научила? Ой, точно. Мамочка же ушла. Рэван замер. Не от боли — от привычки. Тело замерло раньше, чем разум решил, нужно ли замирать. Это было выученное: когда Микк начинал — не бить (Микк не бил, Микк не любил марать руки), а давить словами, — лучше стоять и не двигаться. Движение привлекает внимание. Внимание — новый укол. Шаг вбок — и Микк шагнет следом, и снова перекроет, и снова скажет что-нибудь, от чего внутри станет горячо и тесно. А если стоять — может, быстрее надоест.

— Эй, — Микк щёлкнул пальцами перед его лицом, — ты тут? Или опять ушёл в свою дыру? Посмотри на меня.

Рэван поднял глаза. Серые, с какой-то странной, почти металлической полоской по краю радужки. Не человеческие — но и не звериные, не змеиные, не вампирские. Что-то другое, от чего по спине Микка прошёл холодок, но Микк холодок этот проигнорировал, как игнорировал всегда. Он не боялся Рэвана. Он презирал его. Презрение — лучшая защита от страха: если то, что тебя пугает, ниже тебя — оно не страшное, оно жалкое.

— Вот так — сказал Микк, кивнул. — Уже лучше. А теперь иди.

И схватил Рэвана за шиворот — не грубо, не с силой, но и не мягко. Так, как берут за шкирку котёнка, который не понимает, куда идти, и надо ему помочь. Рэван дёрнулся — коротко, всем телом, как от удара током. Привычка: чужие руки на себе он не переносил, потому что чужие руки на нём означали боль — отцовскую плётку, Сэйловы тычки, бабкин взгляд, от которого хотелось сжаться в точку. Но Микк не бил. Микк тащил.

— Не дёргайся, — бросил Микк через плечо, волоча брата к двери. — Сам бы шёл — а то так и простоял бы у машины. Как столб. Ты у нас специалист по столбам. Рэван не сопротивлялся. Не потому что согласился — потому что сопротивление Микку было бесполезно: Микк был упрямее, быстрее, громче. Если Рэван упрётся — Микк потащит сильнее, и ещё раз скажет что-нибудь, и ещё раз улыбнётся, и от этой улыбки захочется провалиться. А если не упираться — может, отпустит быстрее. Так было всегда. Дома — тоже. Микк не бил, он давил, говорил вещи, которые не оставляли синяков, но оставляли что-то глубже — что-то, что не заживало за минуты, как порезы и ссадины. Рэван не знал, как назвать это. Не знал — и поэтому молчал. Молчание было клеткой. Клетка была безопасностью. Они прошли через двор — Микк впереди, рука на братском воротнике, Рэван сзади, чуть сгорбленный, чуть убыстрённый чужой рукой. Со стороны — старший ведёт младшего. Нормально. Привычно. Если не присматриваться — не видно, что «ведёт» — это мягкое слово для «тащит», а «младший» — это мягкое слово для «тварь».

В учительской новость встретили молчанием.

Учительская в Арголае была длинная, с камином, который не горел с прошлого года — электрическое отопление заменили, но старую батарею так и не подключили, и с октября по апрель здесь было холодно. Три стола, скамьи, на стенах — портреты прежних директоров. Все с одинаковым мраморным выражением. Единственное, что отличало портреты друг от друга, — количество морщин: у вампиров их не было вовсе, у оборотня было слишком много, а у человека — ровно столько, сколько полагается тому, кто прожил трудную жизнь и не научился притворяться. Преподаватель тактики Роуд — человек, но с четвертью зверолюдской крови, что было известно всем и никем не упоминалось вслух — сидел за столом и точил клинок. Он делал это каждый день в одно и то же время, как ритуал. Клинок был учебный, тупой, но Роуд относился к нему серьёзно. Рядом с ним лежал телефон — перевёрнутый экраном вниз, на беззвучном режиме.

— Ещё один человеческий — сказал он, не поднимая глаз. — Кота в мешке нам мало, давайте ещё.

— Двое, — поправила Ледиан, входя. Она была вампирессой — бледная, тёмноволосая, с глазами, которые меняли цвет от красного к чёрному в зависимости от времени суток. Сейчас, утром, они были тёмно-вишнёвые, усталые. — Два мальчика. Братья. Старший — Микк, пятнадцать, человек, чистокровный. Из предыдущей школы выгнали за драку с преподавателем. Младший — Рэван, четырнадцать.

Она положила на стол документ. Роуд даже не посмотрел — он уже сделал вывод по слову «человеческий» и точил клинок с удвоенным старанием.

— По материнской линии — не установлено, — продолжила Ледиан, и здесь её голос стал чуть ровнее, чем нужно, — по отцовской — человек. Гэррот, бывший капитан Северного легиона. Чистокровный.

— «Не установлено», — повторил Роуд и перестал точить. Клинок замер. — То есть порченый.

— То есть не установлено — сказала Ледиан.

Роуд фыркнул.

— В Арголай не берут полукровок. Это правило, а не рекомендация.

— Это правило было нарушено тридцать лет назад, когда приняли тебя — сказала Вэйра, преподавательница истории. Старая человеческая женщина, которая помнила времена, когда вампиры торговали с людьми открыто, а не через корпорации, и когда оборотни водили караваны на старых грузовиках, не боясь засад. — Ты на четверть зверолюд, Роуд. Мы все делаем вид, что не замечаем.

Роуд побагровел.

— Это другое.

— Это всегда другое, когда касается тебя — сказала Вэйра, не отрываясь от книги.

Никто не засмеялся, но напряжение в комнате сместилось. Ледиан это почувствовала. Она опустила глаза на документ и прочитала снова, медленно: «По материнской линии — не установлено». Она уже знала, что это ложь. Вопрос был — кто эту ложь состряпал и зачем.

— Кто их рекомендовал? — спросила она.

— Документ без подписи — сказал Роуд. — Печать Северного легиона. Но без имени.

— Без имени, — повторила Ледиан. — Удобно.

Вэйра за своим столом закрыла книгу — тяжело, с глухим стуком, который заставил всех обернуться. Впервые за весь разговор она подняла глаза.

— Колокол, — сказала она. — Сегодня утром. Вы слышали?

— Ветер, — сказал Роуд.

— Ветер не звенит бронзой — сказала Вэйра. — И не три секунды подряд. Последний раз колокол звенел тридцать лет назад — когда привезли полукровку с даром зверолюдов. Того, которого потом…

— Не нужно, — оборвала Ледиан.

— Двое братьев, — продолжила Вэйра, будто не слышала. — Один чистокровный, другой — нет. И колокол звенит. Интересно. Очень интересно.

— Интересно — это не слово, которое я бы использовала — сказала Ледиан.

— А какое?

Ледиан помолчала.

— Плохо.

Вэйра кивнула — медленно, будто и не ждала другого ответа. Ледиан забрала документ и вышла. В коридоре остановилась, прислонилась к холодному камню, закрыла глаза. Потом подошла к окну — тому, что выходило на двор. Посмотрела вниз. Мальчики уже были во дворе. Рыжий — старший — шёл впереди. Младший — сзади, чуть сгорбленный. Рыжий тащил его за шиворот, как мешок, и что-то говорил — не слышно что, но по тому, как младший вжал голову в плечи, по тому, как старший не оборачивался, было видно: это не забота. Это то, что в документах называется «опекой», а в жизни — называется издевательством. Ледиан смотрела. Младший не сопротивлялся — шёл, куда вели, и в этом не-сопротивлении было что-то слишком привычное, слишком отработанное. Как у существа, которое давно выучило: сопротивляться — хуже. «Вся семья, — подумала Ледиан. — Не только отец. Вся семья. И старший брат — тоже». Она видела это раньше. Не раз. Полукровки приходили в Арголай сломанными — и чаще всего ломали их не чужие, а свои. Семья — первый мир, и если первый мир говорит «ты — тварь», то потом весь мир будет говорить то же, и человек — или не совсем человек — будет слышать это везде, в каждом слове, в каждом взгляде. Но сейчас это было не просто сломанное дитё. Сейчас это был сломанный мальчик с металлической полоской в радужке, от которого треснул кристалл и зазвонил колокол, молчавший сорок лет. Ледиан оттолкнулась от окна. Пошла по коридору. Каблуки стучали по камню — ровно, чётко, как метроном. Она служила в Ордене Крови пятнадцать лет. Орден создавался вампирами — как способ контролировать смешение рас, отслеживать полукровок, предотвращать появление «опасных линий». Ледиан вступила, потому что верила: знание — это защита. Знай, кто опасен, — и не придётся убивать. Потом она поняла, что Орден убивал чаще, чем защищал. И вот теперь — мальчик. Четырнадцать лет. Тихий. Серые глаза. Тень, которая прошла по шее — она видела это из окна, едва заметно, на долю секунды. И рядом — старший брат, который тащит его за шкирку и смотрит сверху вниз с презрением, которому научился не в школе. Время было. Но его было мало. Во дворе Тагг смотрел на мальчиков из-за угла. Он видел, как рыжий выскочил из машины и хлопнул дверцей. Видел, как второй вышел медленно, держась за край двери. Видел, как рыжий встал на пути, скрестил руки, посмотрел сверху вниз — и по тому, как он стоял, как держал голову, как улыбался, Тагг понял: это не брат, который ведёт. Это брат, который давит. Тагг узнал эту позу. Он видел её в стаях — у оборотней, которые нашли слабого и давят его, пока тот не сломается или не убежит. У людей это выглядело иначе — без рычания, без зубов, — но суть была та же: показать, кто сильнее, и получить от этого удовольствие. А потом Тагг увидел то, чего не увидел Микк: когда Рэван поднял глаза на брата, на мгновение — на долю секунды, меньше, чем моргает глаз — по его шее прошла тень. Не тень от дерева, не облако — тень внутри кожи, как чешуйка, проступившая и тут же спрятавшаяся. Тагг знал этот знак. Он видел его однажды — давно, когда ещё был в стае и ездил с охотниками на юг, на болота. Там, в пещерах, старая змея — ей было, может, пятьсот лет — показала ему рисунок на стене, подсвеченный фонарём мобильного. Рисунок был древним, выцветшим, но одна деталь осталась чёткой: фигура с серыми глазами, с полоской металла в радужке. Это не наши предки — сказала тогда старая, шипящим голосом, который резал слух, как нож по стеклу. — И не человек. Это помесь. Вампир и оборотень. Тагг тогда засмеялся.

— Не бывает. Вампиры и оборотни — враги. Они не…

— Не спариваются? — старая посмотрела на него так, что смех застрял в горле. — Враги — это на войне. А в постели, мальчик, все одинаковые. Кровь не спрашивает разрешения. Кровь делает, что хочет.

— Но ребёнок… — Тагг запнулся. — Ребёнок от вампира и оборотня не выживает. Все знают. Крови убивают друг друга.

— Убивают, — кивнула старая. — Почти всегда. Девяносто девять раз из ста. Ребёнок рождается — и крови начинают войну внутри него. Вампирская и звериная. Одна жрёт другую. И ребёнок горит изнутри. Три дня, пять, неделю — и умирает. В муках. И хорошо, что умирает.

— А в сотый раз?

Старая помолчала. Потом провела пальцем по рисунку — по фигуре с серыми глазами и металлической полоской.

— В сотый раз крови не убивают друг друга. Они… договариваются. Срастаются. И рождается то, чего быть не должно. Вампир, который перекидывается зверем. Оборотень, который пьёт кровь. Существо, в котором холод и ярость живут вместе, не убивая — а усиливая. Представь, мальчик: оборотничья регенерация, помноженная на вампирскую силу. Звериный инстинкт, помноженный на вампирский голод. Скорость, которая не знает предела, потому что тело чинит себя быстрее, чем что-либо может его сломать.

— И что с ним становится? — спросил Тагг.

— Ничего, — сказала старая. — Потому что таких не оставляют. Вампиры находят первыми — и убивают, потому что помесь для них — грязь. Оборотни находят вторыми — и тоже убивают, потому что помесь для них — позор. А если не находят ни те, ни другие…

— Что?

— Значит, кто-то очень хорошо его прячет. Очень долго. И лучше бы не переставал.

Тагг тогда не понял. Не поверил. Драконы — сказки, помесь вампира и оборотня — сказки, старая змея в пещере — сказка. Он уехал из болот и забыл. Теперь — стоя у стены Арголая, с лопатой в руках, глядя на мальчишку, у которого по шее прошла тень — вспомнил. И ещё он заметил другое: как рыжий — старший, чистокровный, человеческий — схватил младшего за шиворот и потащил. Не забота — хватка. Хватка человека, который привык обращаться с братом как с вещью. «Старший не знает, — подумал Тагг. — Не знает, что давит. Не знает, что тот, кого он тащит за шкирку, — не просто полукровка. Что в этом мальчишке спят две крови, которые должны были убить друг друга ещё в утробе. И не убили. Договорились. И если они проснутся по-настоящему — если вампирская и оборотничья выйдут наружу одновременно — шутки этого рыжего кончатся. Очень быстро. Очень плохо». Тагг бросил лопату. Пошёл к директору. По дороге остановился, поднял кусок щебня и сжал в кулаке — так, что камень раскрошился в пыль. Оборотни чувствуют страх иначе, чем люди: не холодом в животе, а жаром в костях. Кости горели. «Вампир и оборотень, — думал он. — В одном теле. В моей школе. И его тащат за шкирку, как щенка. А отец — человек. Чистокровный человек. Значит, мать…» Он остановился. Мать. Материнская линия — не установлена. Документ без подписи. Печать без имени. Мать была не «не установлена». Мать была спрятана. Или убрана. А ребёнка — ребёнка, который должен был сгореть изнутри, — кто-то оставил. В человеческой семье. Вдали от вампиров, вдали от стай, вдали от всех, кто мог бы узнать. «Кто-то очень хорошо его прячет — сказала старая змея. — И лучше бы не переставал». А теперь — перестал. Привёз в школу. В Арголай. В школу, где есть и вампиры, и оборотни. Где кристалл может отличить одну кровь от другой. Где колокол звонит. Тагг не решил, что хуже: что мальчик здесь, или что тот, кто его привёз, сделал это намеренно. Но обдумать это он не успел — из дверей школы вышел парень. Староста — это было понятно без слов: старший, лет семнадцать, с бейджем на груди и лицом человека, который привык, что его слушают. Он подошёл к братьям, окинул быстрым взглядом — рыжий, шумный; тихий, сгорбленный — и сказал:

— Директор вызывает. Обоих.

Микк отпустил ворот Рэвана — не потому что хотел, а потому что при посторонних хватать брата за шкирку было не комильфо. Даже Микк это понимал. Он поправил рукав, расправил плечи и пошёл первым — уверенно, руки в карманах, как хозяин положения. Рэван — за ним, на полшага позади, как всегда. Кабинет директора был на третьем этаже, в угловой башне. Лестница — винтовая, по каменным ступеням, стёртым посередине: тысяча ног прошли здесь до них. На стенах — голый камень и две полосы: красная и серебристая, от пола до потолка, как трещины, заполненные краской. Рэван заметил их и на секунду задержал взгляд. Красная и серебристая. Как линии на его ладонях ночью. Он отвёл глаза и пошёл дальше. Дверь — дубовая, с медной ручкой в форме ладони. Староста постучал дважды, дождался, и дверь открылась сама — не скрипнула, не застонала, а именно открылась, будто её ждали.

— Заходите, — сказал староста и остался снаружи.

Кабинет был маленький и строгий: окно с видом на двор-колодец, стол, два стула перед ним, книжный шкаф — и больше ничего. Ни украшений, ни тепла. Каменные стены, каменный пол, и запах — старой бумаги и чего-то холодного, цветочного. Рэван остановился на пороге. Запах. Цветочный, неземной. Тот самый. Запах матери — который он помнил по обрывкам, по снам, по теплу рук, которых не было уже девять лет. Здесь. В кабинете директора. Он моргнул, проглотил, пошёл дальше. Директор сидела за столом. Она была красива той красотой, которая не греет: тёмные волосы, убранные назад, лицо бледное и ровное, без единой морщины, глаза — чёрные, глубокие, как колодцы. Одежда строгая, тёмная, ворот высокий. На столе — документы, перо, и кристалл — небольшой, мутный, на подставке из чёрного дерева. Кристалл был мутным, но когда Рэван вошёл — чуть засветился. Едва заметно, как уголёк, на который дунули. Директор не посмотрела на кристалл. Она посмотрела на мальчиков.

— Садитесь, — сказала она.

Голос — ровный, низкий, без теплоты и без злости. Как у человека, который говорит не чтобы общаться, а чтобы установить границы. Микк сел первым — развалился, закинул ногу на ногу, откинулся на спинку. Рэван сел рядом — прямо, руки на коленях, спина не касающаяся спинки стула. Привычка: сидеть так, чтобы можно было встать быстро. Директор смотрела на них. Молчание длилось минуту — целую минуту, которая в этом кабинете, под этим взглядом, тянулась как резина. Микк ёрзал, теребил ремень, хрустел пальцами. Рэван не двигался.

— Меня зовут Оррена — сказала она наконец. — Я директор школы. Не декан, не куратор — директор. Это значит, что всё, что происходит в этих стенах, проходит через меня. Всё. Включая то, что вы сейчас услышите.

Она посмотрела на Микка.

— Микк. Пятнадцать. Чистокровный человек. Из предыдущего учебного заведения выгнан за драку с преподавателем. — Она подняла документ. — Преподаватель — крупнее вас втрое. Вы сломали ему нос. Нос сросся за полчаса. Вы получили замечание, преподаватель — синяк. Через неделю вы бросились на него снова. На этот раз — с табуретом. Табурет сломался, преподаватель нет. Вас отчислили.

Микк ухмыльнулся.

— Он первым начал.

— Я не спрашивала, кто начал — сказала Оррена. — Я говорю, что было. И что будет.

Она перевела взгляд на Рэвана. И здесь — на секунду, на долю секунды — её чёрные глаза стали глубже. Будто она увидела что-то, чего не ожидала, и теперь решала, что с этим делать.

— Рэван. Четырнадцать. По отцовской линии — человек. По материнской — не установлено.

Она помолчала. Кристалл на столе снова мигнул.

— Не установлено, — повторила она, и в голосе впервые проступило что-то — не раздражение, не сочувствие, а что-то третье. — В Арголае «не установлено» значит одно: кристалл не смог определить. А кристалл определяет всё. Все линии, все смеси, все примеси. Кристалл видит всё.

Она посмотрела Рэвану в глаза. Прямо — и он выдержал, не отвёл, хотя внутри всё сжалось, потому что эта женщина смотрела не как человек, а как существо, которое видит в темноте, и темнота внутри Рэвана — его клетка, его молчание, его тайна — для неё не была темнотой.

— Кристалл не смог определить твою кровь — сказала она тихо. — Это значит, что в тебе есть кровь, которую кристалл не умеет читать. Или не хочет.

Рэван молчал.

Микк перестал ёрзать. Он смотрел на директора, потом на брата, потом снова на директора — и в его глазах впервые за весь день проступило что-то, кроме презрения: непонимание. «Не установлено» — он слышал это и раньше, дома, когда Гэррот получал какие-то бумаги и матерился. Но директор говорила об этом иначе — не как о позоре, а как о загадке. Микк не любил загадки. Оррена закрыла документ.

— Я не буду делать вид, что вы здесь желанные гости — сказала она, и голос снова стал ровным. — Вы здесь, потому что вас некуда больше деть. Не потому, что вы талантливы, не потому, что вы заслужили — а потому, что Арголай — последнее место, которое примет. Последнее. Следующего не будет.

Она посмотрела на Микка.

— Если ты бросишься на преподавателя с табуретом здесь — тебя не отчислят. Здесь не отчисляют. Здесь — наказывают. И наказание здесь не такое, как в человеческих школах. Вам не поставят в угол и не вызовут родителей. У вас нет родителей, которых можно вызвать. У вас есть стены. И стены умеют учить. Микк побледнел. Не от страха — от злости. Но промолчал: что-то в голосе этой женщины говорило, что спорить — бесполезно. Не потому, что она не слушает. Потому, что она уже решила.

— Сейчас вас отведут в класс. Ваш куратор — преподаватель Риэль. Она ведёт первый поток. Она вас встретит.

Она помолчала. Потом добавила — тише, но не мягче:

— И последнее. В Арголае каждый — каждый — защищает свою территорию. Свои коридоры, свои столы, свои углы. Вы входите в чужой дом. Не как гости — как чужаки. Помните это.

Она кивнула — и дверь за ними открылась сама. В коридоре их ждала женщина. Не староста — другая. Высокая, сухая, с прямой спиной и лицом, на котором ничего не было — ни улыбки, ни злости, ни интереса. Пустое лицо, как чистый лист, на котором ещё ничего не написано, но знаешь, что напишут — и красным. Рэван посмотрел на неё — и внутри дёрнуло в другую сторону, не как от директора, не голодом, а напряжением, как мускул, который хотят согнуть, а он не гнётся.

— Риэль, — сказала женщина. Не представилась — назвала имя, как клеймо. — Идёмте.

Она пошла — не оглядываясь, не проверяя, идут ли. Идёт — значит идёт. Не идёт — значит сам виноват. Шли по коридорам. Длинные, тёмные, с факелами на стенах — настоящими, не электрическими: огонь живой, дрожащий, бросающий тени, которые двигались, когда мальчики проходили мимо, будто тени знали, что в них — кто-то, кто не должен быть здесь. Риэль шла впереди — ровно, чётко, каблуки стучали по камню. Микк шёл за ней, всё ещё бледный от разговора с директором. Рэван — за Микком, как всегда.