Стеклянное море

Николас Халифа

Стеклянное море

Глава 1: лучше всех

Лео вошел и поставил на пол сумку. Прозрачный звук ключей на мраморе – звонкий, одинокий. Больше ничего. Ни стула, ни ковра. Только коробки у стены, как немые черные гробницы, и бесконечное окно в ночь.

Рим лежал внизу. Раскиданное ожерелье из жёлтых фонарей, красных неонов, белых фар. Город-спектакль, который теперь играл только для него. Он закурил. Затяжка – долгая, обжигающая. Пепел упал на идеальный пол. Первое пятно. Вот и всё. Свободен. Пиздато.

Слова прозвучали у него в голове гулко и фальшиво, как реплика из плохого кино. Он им не поверил. Но повторил про себя еще раз, сильнее: Пиздато.

Тишина впитала это слово, не ответив. Она была не бытовой, не уютной. Она была космической. Пустота в три метра потолка, в пятьдесят квадратных метров пространства дышала на него холодным, стерильным воздухом кондиционера. И в этой тишине он поймал шёпот.

Не звук. Ощущение. Давление в висках, легкий звон, будто кто-то прошептал прямо в череп. Он замер, сигарета на полпути к губам.

Повернулся к окну. Там было его отражение – призрачный силуэт на фоне пиршества огней. Бледное лицо, дым, струящийся из ноздрей. И на долю секунды – мелькнуло. Справа. Еще один контур, чуть темнее, чуть сзади. Почти слившийся с его тенью, но – отдельный.

Сердце ёкнуло разок, сухо, как щелчок выключателя. Он резко обернулся.

Пустота. Только коробки. Пол, пожирающий свет от уличных фонарей.

– Усталость, – сказал он вслух. Голос сел на пустоте, плоский, без эха. – Просто ебаная усталость от дороги.

Он снова посмотрел в окно. Теперь только он один. Одинокий манекен в стеклянной витрине, выставленный на обозрение спящему городу.

И тогда по стеклу ударила первая капля. Затем вторая. Потом целый рой. Дождь. Ночной, римский, внезапный.

Город поплыл. Жёлтые пятна фонарей растеклись в золотые кляксы, красные неоны превратились в кровавые мазки, белые фары – в колючие звёзды. Всё смешалось, поплыло, расплылось по мокрому стеклу. Исчезли чёткие линии, архитектура, смысл. Осталось только светящееся полотно. Живое, дышащее, невероятно красивое и совершенно бесчеловечное.

Стеклянное море, – подумал Лео, прижимая лоб к холодному стеклу. Тепло его кожи оставило мутный отпечаток. – И я тону в нём, не двигаясь с места.

Он затушил сигарету о подоконник, оставив ещё один чёрный шрам на белизне. Внутри было так же пусто, как и в этой квартире. Но внутри эта пустота горела. Тихим, упорным, беспощадным огнём.

Он откинулся от окна, оставив свой призрак плавать в стеклянном море, и пошел прочь, вглубь белого, беззвучного ада, который он только что купил и назвал свободой.

Глава 2: Первая трещина

Утро влилось в комнату холодным молоком. Лео стоял у окна. В руке – чашка с кофе. Он сделал глоток. Горечь ударила в язык, резкая, безжалостная. Такая же горечь была у неё на губах тем утром. После последней ссоры. После последних слов.

Он отвернулся от окна, от этого бесстрастного стеклянного моря, теперь подсвеченного бледным солнцем. Сесть было не на что. Он опустился на пол, прислонившись к стене, и потянулся к скетчбуку. Карандаш скользнул по бумаге, пытаясь поймать линию крыши напротив. Линия сломалась. Пошла в сторону. Ещё одна – и снова слом. Бумага не принимала город. Она принимала только нервный, рваный штрих, клубок ничего не значащих черт. Он нажал сильнее. Грифель со щелчком лопнул.

Внезапная ярость, горячая. Он вскочил, швырнул скетчбук в сторону. Тот шлёпнулся об пол и замер, как раненная птица.

Нужно было выйти. На улицу. К людям. К звукам.

Кафе на углу пахло тёплым круассаном и говорящими людьми. Он занял место у витрины, спиной к свету. Заказал эспрессо, который не хотел пить. Шум голосов обволакивал его, не проникая внутрь. Он был снаружи аквариума.

И тогда он уловил его. Запах.

Дым. Корица. Нечто терпкое, тёплое, глубоко въевшееся в память кожей. Её духи. Твои, только твои, – говорил он когда-то, зарываясь лицом в изгиб её шеи.

Сердце провалилось в живот. Кровь ударила в виски гулким боем. Он дернулся, вскочил так, что стул заскреб по плитке. Обернулся, глазами выискивая в толпе знакомый изгиб спины, цвет волос, манеру движения.

Молодая женщина у стойки поправляла шарф. Незнакомка. Совсем другая. Но запах… Запах висел в воздухе между ними, плотный и неоспоримый.

Он бросил деньги на столик и выбежал на улицу. Римское утро было ярким и безразличным. Он шёл быстро, почти бежал, вжимая голову в плечи, как от удара. Запах шёл за ним. Вплетался в запах выхлопных газов, кофе из открытых дверей, влажного асфальта. Он был у него в ноздрях. В горле. В лёгких.

Квартира встретила его ледяным молчанием. Он бросился в ванную, с силой ударив ладонью по выключателю. Яркий свет безжалостно выставил напоказ его лицо в зеркале – бледное, с тёмными кругами под глазами. Он с силой набрал в ладони ледяной воды, швырнул её в лицо. Ещё раз. И ещё.

Вода стекала по коже, холодная, как смерть. Но когда он выпрямился и посмотрел в зеркало сквозь мокрые пряди волос, он почувствовал это.

На щеке. Там, где у неё была родинка, которую он всегда целовал. Фантомное тепло. Чёткое, ясное, ладонное. Прикосновение. Нежное, как тогда утром, когда мир ещё был целым.

Это было уже слишком. Тихая паника, копившаяся с момента въезда, с ночного шёпота в висках, с утреннего запаха, вырвалась наружу тихим, звериным рыком. Он сжал кулак. Мышцы на руке напряглись до дрожи.

И ударил.

Удар пришелся в собственное отражение, в центр лба призрака в зеркале. Хруст. Острая боль в костяшках. Зеркало не разбилось. Оно было прочным, качественным. Но от точки удара поползла трещина. Один резкий, чистый луч, рассекающий лицо пополам. Затем ещё одна, мелкая паутинка вокруг.

Он отдышался, держа окровавленные костяшки. Смотрел в треснувшее стекло. Его лицо там было разорвано. Искажено. Два глаза смотрели из разных осколков – один полный ярости, другой – животного ужаса. Где-то между трещинами застрял отраженный кусок пустого белого потолка. Как пропасть.

Он медленно отступил. Боль в руке была ясной, реальной, почти утешительной. Он повернулся и вышел из ванной, оставив за спиной своего раздвоенного, расколотого двойника в стеклянной ловушке.

В квартире по-прежнему пахло свежей краской и ничьей жизнью. И ещё – едва уловимым, невыводимым шлейфом дыма и корицы.

Клетка была пуста. Но зверь остался. И теперь у него была трещина, через которую тот мог выйти. Или, в которую мог провалиться всё глубже.

Глава 3: Археология боли

Он раскрывал коробки механически, как робот-разрушитель собственного прошлого. Книги. Одежда. Папки с бумагами. Все пахло пылью и далью. И вот – на самом дне, под стопкой старых журналов, пальцы наткнулись на нечто мягкое и легкое, обернутое в газету.

Развернул. Воск. Почти черный, оплывший, с застывшими волнами по краям. Сгоревшая свеча. На поверхности – отпечатки. Не его.

И тут память ударила не образом, а кожей. Кончики пальцев узнали эту фактуру раньше, чем сознание. Ее руки, теплые и уверенные, мнущие размягченный воск над пламенем. «Лепи, как глину, – смеялась она. – Он запомнит форму твоих пальцев». Он касался свечи сейчас, а чувствовал – тогда. Текстура воска под ее ногтем, след от ее мизинца, крошечная вмятина от кольца, которого она давно не носит.

Кафе. Не Рим. Другой город, другой дождь за окном. Ее смех. Резкий, внезапный, как звон разбитого бокала о каменный пол. Он заставлял оборачиваться незнакомцев. Он резал. И от этого реза – сладостно сжималось под ложечкой.

Она курила, как воевала. Резко затягивалась, выпуская дым струей, вглядываясь в ночную мглу за окном кафе так, будто высматривала в ней приближающегося врага. Сигарета была маленьким факелом в ее пальцах, светляком, обреченным на сгорание.

«Знаешь, в чем твоя проблема, Лео?» – голос ее был низким, с хрипотцой от сигарет и полуночи. Она не ждала ответа. – «Твоя любовь – это стеклянное море. Красивое. Блестящее. Иллюзия глубины. Зайдешь – и утонешь, даже не заметив, как вода заполнит легкие. Без пузырей. Без звука».

Он тогда спорил. Кричал. А она смотрела на него с холодным, почти научным интересом, как энтомолог на редкого жука, бьющегося о стекло банки.

Крыша. Их первая настоящая ссора. Город под ногами – не пиршество огней, а усыпанный алмазами черный бархат. Красота, от которой захватывало дух и которую хотелось стереть с лица земли. Они стояли у парапета, и пространство между ними, всего полметра, стало непроходимой пропастью. Она говорила что-то о свободе, о страхе клетки, даже самой красивой. Он – о вечности, которую чувствовал в каждом ее вздохе. Ветер нес ее слова прочь, в ночь, а его – бил обратно ему в лицо. В тот момент он впервые увидел не женщину, а явление. Стихию, которую можно наблюдать, восхищаться ею, пытаться запечатлеть, но никогда – приручить. Она была той самой хрупкой гранью, где восторг перетекал в ужас, где поцелуй пах предгрозовым озоном, а нежность оставляла на коже синяки.

И он понял. Прямо там, на той крыше, с горлом, сжатым от невысказанных слов. Он стал художником не ради красоты. А ради этой грани. Ради алхимии, превращающей боль в линию, тоску – в цвет, память о ее смехе – в композиционный взрыв. Она была и его главным мотивом, и его величайшей трагедией. Музой, которая сожгла храм, чтобы дать ему углей для рисования.

Лео разжал пальцы. Свеча упала на пол, отскочив раз, другой, и закатилась под незастеленную кровать. Он не потянулся за ней. Сидел на корточках среди разбросанного хаоса прошлой жизни, с ладонями, которые все еще помнили тепло ее рук, лепивших воск. И с душой, которая помнила все. Каждую царапину, каждый осколок того самого стеклянного моря, в котором он теперь вечно тонул. В тишине. Без пузырей. Без звука.

Глава 4: Непрошеные тени

Сон не приходил. Он проваливался в короткие, беспокойные обмороки, из которых вырывался как будто от нехватки воздуха. И в один такой миг между сном и явью, когда сознание было жидким и податливым, он увидел.

На белой, безупречной стене напротив кровати – тень.

Четкий профиль. Высокий лоб, прямой нос, завиток волн у виска, который она всегда закладывала за ухо. Луна. Отбрасываемая будто резким лучом уличного фонаря.

Лео замер, не дыша. Разум, еще вязкий, пытался сообразить. Окно было слева. Свет фонаря падал под углом, рисуя на полу длинные, косые прямоугольники. Геометрия не сходилась. Эта тень падала прямо, фронтально, будто источник света был прямо перед ней. В центре пустой комнаты.

Он медленно повернул голову. В центре комнаты не было ничего. Только пустота, пронизанная бледным светом из окна.

Тень не шевелилась. Была идеально статичной. Не как живой объект, а как трафарет, вырезанный из самой темноты.