Николай Вербицкий-Антиохов.

Повесть о том, как в городе N основывалось охотничье общество



скачать книгу бесплатно

Из местного клуба на сей случай Петр Иванович добыл напрокат самовар, размерами напоминавший котел локомотива, а в помощь своему увальню Степану пригласил из того же клуба лакея Гришку, отличавшегося необыкновенною ловкостью и расторопностью.

Часу во втором дня к Жабникову забежал Костя и, увидев все сделанное, весьма одобрил.

– Молодец! Люблю! Приятно видеть, когда человек делает все, как следует, с надлежащею предусмотрительностью… Кстати, однако, ты сколько бутылок пива заготовил?

– Пива?

– Ну да, пива, не керосину же!

– Пива я нисколько не заготовлял.

– Удивляюсь! Честное слово, удивляюсь! Люди толковать будут о предметах во всяком случае серьезных, спорить и… вдруг без пива, не будет чем горло промочить!

– Да ведь чаю будет сколько влезет!

– Родной мой, если бы я не знал тебя за человека умного честное слово, подумал бы, что ты… ну, главою скорбен, что ли! Ведь у тебя же не дамский благотворительный комитет собирается, а люди, ну, понимаешь, люди! А он – чай! Ты бы еще перед каждым из них по блюдечку варенья поставил!

– Так ты полагаешь, что нужно пива?

– Обязательно! Посылай немедля!.. Ну, однако, и измаешься ты сегодня вечером… Впрочем, вот что: я твой помощник на весь вечер и все хлопоты по хозяйству беру на себя – кланяйся и благодари!

– Спасибо! Много одолжишь!

– Не могу иначе: люблю уж тебя очень. Ну, а теперь прощай покуда! Aggio, Fleonora[4]4
  Прощай, Флеонора! (ит.).


[Закрыть]
!

К назначенному времени стали собираться гости, едва только стоявшие в зале старинные часы пробили восемь, как с последним ударом колокольчика на пороге появился почетнейший из посетителей, отставной кавалерийский генерал Бахтиар-Протазанов.

– Точен, как математическая стрелка! – проговорил он густым, зычным голосом, здороваясь с хозяином.

Какую именно стрелку разумел генерал под именем математической, осталось невыясненным, но в точности уважаемого гостя не могло быть никаких сомнений. В подлинности же генеральства также невозможно было сомневаться: в этом убеждали и структура его могучего туловища, и победоносные глаза, пронзительно глядевшие из-под густых нависших бровей, и седые, коротко остриженные волосы, ежом торчавшие на его безукоризненно круглой голове, и красный вое, и длинные усы, и такая толстая шея, что на ней с удобством можно было бы гнуть колесные ободья.

Насколько несомнительно было военное генеральство Протазанова, настолько вызывало сомнение штатское генеральство явившегося вскоре за Протазановым Ивана Николаевича Муравликова; может, он был генерал и настоящий, но выглядывал так, как бы ненастоящий, впрочем, окружающие именовали его превосходительством, и он ничего не протестовал.

Другие лица были сортом пониже и представляли собою довольно разнокалиберный сброд, но, не имея притязаний на почет, генеральскому рангу присвоенный, они тем не менее все были замечательны, каждый по-своему.

Был тут и Сопильников, которого в глаза звали Семен Прокофьевич, а за глаза – Дон Сопилио, высокий, черноволосый, мрачный и обидчивый человек, владелец трех хромых борзых, высокой плоскореброй кобылы, складом напоминавшей нечто среднее между огромной сушеной рыбой и тетушкой немецкого происхождения, и шести гончих, род которых он вел непосредственно от какого-то татарского мурзы, переселившегося при царе Иване Васильевиче Грозном в Россию.

Был и Березанцев, прекрасный юноша с поэтически длинными волосами и вдохновенным взглядом.

Березанцев был в N идолом всех эмансипированных дам, достигших сорокалетнего возраста, умел держаться по отношению к ним всегда на высоте своего положения, говорил порывисто и страстно, а об охоте не выражался иначе, как: «Знаете ли вы, что такое охота?! О, вы не знаете, что такое охота!»

Был тут и толстый, страдавший одышкою Пазин, иначе «дворянин селения Малые Ящуры», был и пан Гдыба, гоноравитый шляхтич с Волыни, и Гильдебранд Гарубрандович фон Шнупфер, гордо именовавший себя тевтонским рыцарем, а на деле жид восемьдесят четвертой пробы, и «взаимный друг» Истенев, главным занятием которого в это время была игра в клубе в шахматы на апельсин.

Игра в шахматы на апельсин в жизни Истенева имела особое значение: «взаимный друг» благополучно спустил уже пять очень крупных наследств и теперь жил надеждами на шестое. Точно небесное светило, он имел склонение и прямое восхождение – то поднимался до зенита, то спускался до горизонта, во время своего апогея ездил обыкновенно на лихой тройке вороных или бурых в сбруе с бубенчиками и с кучером наподобие носорога, играл в клубе в винт по десяти копеек и пил десятирублевый лафит в хрустальных флаконах, двор его наполнялся борзыми и гончими, и охота щеголяла лошадьми и костюмами. Мало-помалу, однако, винт понижался до копейки, до десятой, сотой и двухсотой, вместо лафита являлось кахетинское в девяносто пять копеек, тройка исчезла неведомо куда, ее заменяли извозчики; затем здоровье требовало хождения пешком, кахетинское вредно действовало на желудок и заменялось пивом местного производства; винт уступал место шахматам, причем ставкой являлся апельсин, иногда дело доходило даже до полуапельсина и игры искусства ради, и это означало, что звезда Истенева готова закатиться. Впрочем, закатиться совершенно она никак не могла: как нельзя более кстати умирала тетушка или бабушка, и «взаимный друг» опять поднимался к зениту.

Был тут и Совиков, крайне желчный и ядовитый господин, никогда ни с кем не соглашавшийся и стремившийся обосновать все на началах скептической философии; были три врача – два простых и один зубной; было штуки три просвещенных коммерсантов, два думских воротила и два железнодорожных переворачивателя; были, наконец, и чиновники губернского правления и иных, сему подобных учреждений, забитые и скромные, чающие явления селедки с луком и соответственной к ней жидкости, ибо сельдь – рыба, а всем известно, что «рыба плавала».

Всех набралось человек более тридцати, к изумлению самого Жабникова, не. ожидавшего такого успеха. Ясно было до очевидности, что вопрос назрел и что нужен был лишь толчок, чтобы дело пошло полным ходом. Дать этот толчок, быть в некотором роде движущей силой – чрезвычайно льстило самолюбию Петра Ивановича.

В половине девятого собрались почти все приглашенные, и Петр Иванович находился в большой ажитации: он нервно то раскрывал, то закрывал тетрадь, содержавшую написанный им проект, и ощущал лихорадочную дрожь, которую испытывают, как известно, все великие люди, дебютирующие перед избранным обществом.

– Не пора ли начинать? – обращался он с вопросом к Косте, который с ловкостью официанта из татарского ресторана носился по зале, усердно подливая коньяк в стаканы с чаем, которые разносили гостям Степан и Григорий.

– Нет, погоди чуточку! – отвечал на лету Костя. – Может, еще кто придет. Четверть часа – не велико время… А я, знаешь, маленькую экономию сделал: рассудил, что трехрублевый коньяк их рылу несоответствен – в чае, брат, и полуторарублевый сойдет за милую душу… Так я, понимаешь, вместо пяти бутылок трехрублевого взял десять…

– Костя! – в ужасе воскликнул Жабников.

– Ничего! Ну, ничего! Пускай пьют на здоровье! Вреда от этого никогда никому не было… Живее будут, энергичнее, ну и только… Я тебе предсказываю…

Предсказание Кости, по-видимому, начало исполняться: молчаливые до того гости оживились, и зала наполнилась жужжанием.

В половине девятого входная дверь отворилась и в зал вошли пять субъектов, никому незнакомых, но сразу привлекших общее внимание. Все они были удивительно схожи между собою: одинаковая прическа, одинаковые усы и острые бородки; у всех одинаковые клетчатые штаны и темно-серые визитки; у каждого на левом лацкане болталось золотое pince-nez[5]5
  Пенсне (фр.).


[Закрыть]
, а на животе золотые цепочки с брелками во образе мертвых голов; новые гости более всего были похожи на благородных иностранцев из французской Швейцарии. Вошедши в зал, они выстроились в ряд и одновременно отдали низкий общий поклон. Жабников не без удивления подошел к ним и отрекомендовался в качестве хозяина.

– Петр Иванович Жабников. Прошу пожаловать!

Крайний из пяти пришедших выступил на шаг вперед и отрекомендовался в свою очередь.

– Мелеагр Кенеевич Эхионов.

Сказавши это, он приложил руку к сердцу и низко поклонился Жабникову.

Второй по ряду с теми же церемониями заявил, что он Пиритой Акастович Лелегов, третий оказался Тезеем Филеевичем Ампицидовым, четвертый – Нестором Теламоновичем Пелеевым и пятый – Идасом Иолаевичем Аталантовым; было ясно, что вновь пришедшие происхождения, несомненно, классического и появились сюда прямо с охоты на калидонского вепря.

Отрекомендовавшись, новоприбывшие мирным шагом направились в угол залы и уселись за столиком, словно нарочно для них приготовленным, и только что успели усесться, как на столике между ними точно из-под земли выросла бутылка коньяку.

Костя, моментально очутившийся со стаканами возле столика, внимательно оглядел новых гостей, кивнул головою и проговорил тихо:

– Одобряю!

Гости одновременно, точно по команде, высунули ему языки и затем с невозмутимою серьезностью принялись за наполнение стаканов жгучею жидкостью.

Жабников подозрительно поглядывал на эту компанию, новые гости, несмотря на безукоризненную свою солидность и порядочность, почему-то внушали ему неодолимое беспокойство; он и сам себе не дал бы отчета в тревожном состоянии своего духа, но отделаться от этого состояния никак не мог и в смятении чувств опять подозвал Костю.

– Костя, кто это такие?

– Люди, по-видимому.

– Не глупи! Что за люди, я спрашиваю?

– Я же почему знаю. Ты ведь рассылал приглашения, а не я.

О дальнейших расследованиях некогда было думать: пора было начинать, и Жабников, предварительно откашлявшись и высморкавшись, обратился к собранию, продолжавшему жужжать с неостывающей энергией.

– Господа!

Господа притихли.

– Господа! Вы, полагаю я, прекрасно знаете, зачем мы собрались здесь?..

Господа единогласно заявили, что они это прекрасно знают.

– Мне, стало быть, нет надобности выяснять вам…

– Ну, какая еще там надобность?! – сказал один генерал.

– Никакой надобности нет! – согласился другой генерал.

– Что за выяснения, помилуйте! – с оттенком обиды в голосе произнес Дон Сопилио.

– Не дети же мы, которым перед поркой надо предварительно выяснить причину и целесообразность этого акта! – поддерживал его Совиков.

Жабников почувствовал в этом заявлении преподнесенную ему совершенно неожиданную пилюлю, но проглотил ее благополучно.

– Полагаю, господа, что нам первым делом надо избрать председателя!

– Резонно!

– Оно точно, без председателя никак нельзя.

– Разумеется, председателя!

– Господа, будем избирать скорее, а то ведь время уходит!

– Да чего лучше – вы как хозяин, вам и быть председателем!

– Господа, я не могу, я буду иметь честь докладывать вам мой проект… мне неудобно… Я с своей стороны предложил бы избрать генерала… без баллотировки, разумеется: он и старший, и опытнейший, и почтеннейший между нами…

– Верно!

– Генерала просим!

– Просим!

– Ваше превосходительство, просим!

– Господа, благодарю вас за честь, но позвольте мне отказаться… Я, то есть… мне очень интересно принять участие в прениях, а как председатель, я не могу этого… Я такой же член, как и все, и не желаю импонировать…

– Ваше превосходительство!

– Позвольте! Я сказал, что не хочу импонировать, понимаете?! Я предложил бы с своей стороны его превосходительство Ивана Николаевича.

Иван Николаевич тоже хотел выставить какие-то резоны, но ему не дали рта открыть и громогласное «просим» так и раскатилось по всей зале.

Муравликов поклонился, заняв председательское место, взял колокольчик и приступил к исполнению своих обязанностей.

В зале воцарилась тишина. Муравликов предложил приступить к чтению, Жабников откашлялся и высморкался вторично.

– Пункт первый. Цель и задачи N-ского охотничьего…

– Прошу слова! – заявил Протазанов и, не дожидаясь разрешения, повел речь.

– Какая там еще цель и задачи? Цель вам известна: обеспечить нам охоту… об этом и говорить не стоит…

– Но, ваше превосходительство!

– Без всяких «но»! Полагаю, первый пункт можно опустить.

– Ваше превосходительство! Ведь еще нравственная сторона…

– Ну какая там нравственность? Что еще выдумали?! Думаю, все мы нравственны: платков друг у друга из кармана не таскали… Какой еще нас нравственности учить?!

– Ваше превосходительство, охота…

– Охота! Что такое охота?! Я вас спрашиваю, что такое охота?! Охота не мешает вам, например, чужую жену соблазнить… Правда, ваше превосходительство?

Муравликов сделал мину, которая должна была нечто изобразить, но на деле ничего не изобразила.

– Думаю, ваше превосходительство, что это к нам с вами не относится.

– Почему же не относится? Ну, положим, не относится, ибо для нас с вами это несвоевременно, а вот к господину Березанцеву это очень и очень относится.

Березанцев покраснел и ответил не без достоинства:

– Ваше превосходительство, это совсем другая категория.

– Да ведь и я тоже говорю: украсть чужую жену это ничего, это совсем другая категория, а вот, например, чу жую собаку сцапать – это, по-моему, совершенно безнравственно!

– Святую истину изволили сказать, ваше превосходительство, – скороговоркой проговорил один из чиновников, у которого заметною мечтою было сцапать где-нибудь хоть лядащего пойнтерка.

– Что-с?

– Святую истину…

Генерал подозрительно поглядел на говорившего.

– Истину?.. вы говорите? Конечно, истину!.. Но я вам вот что скажу: я гуманен, я справедлив, но гуманен… Я даже готов простить тому, кто даже у меня собаку украдет… но страсти, понимаете, но страсти… я прощу…

– А собаку ему оставите? – ядовито подпустил Совиков.

– Нет, это зачем же! Это – шалишь!.. Нет, я говорю, что это еще извинительно, по страсти, а вот если с целью коммерческого…

– Да, ваше превосходительство, это уж чего хуже! – заявил другой чиновник, подозреваемый в том, что он с целью коммерческою наперечет изучал всех собак в городе N.

– Да, представьте себе, – отозвался до сих пор молчавший Истенев, – в августе я просыпаюсь… рано, этак часа в четыре утра… накануне долбанули сверхъестественно – в результате кавардак в животе, ну, я и проснулся… Гляжу в окно, а по улице идет человек и, вообразите, очень похожий… ну, да это все равно… идет человек и ведет на веревочке пса, несомненно ему не принадлежащего…

– Ах, господа! Ах, удавить мало такого человека! – воскликнул Березанцев.

Жабников растерянно стоял у стола, нервно перелистывая свою рукопись, и умоляющим взором глядел на Муравликова, тот наконец догадался и позвонил.

Разговор прекратился; Жабников воспользовался моментом наступившей тишины и воскликнул во весь голос:

– Господа, позвольте! Мы отклоняемся от дела!

– Никакого отклонения я не замечаю, проворчал генерал, – но пусть его, однако…

– Господа, прошу позволения читать!

– Читайте!

– Читайте! Что же вы? Мы ждем!

Жабников в третий раз откашлялся и высморкался.

– Пункт первый, Цель и задачи…

– Мы, кажется, порешили первый пункт опустить…

– Никто этого не решал! Это было ваше личное мнение!

– Не мое только, но…

– Я предлагаю пустить этот вопрос на баллотировку!

– Ваше превосходительство, господин председатель, отберите голоса: решим одним разом! Что же нам время терять!

Муравликов зазвонил весьма энергично. Воцарилось молчание.

– Господ несогласных прошу встать.

Встали все и с недоумением глядели друг на друга.

– Осмелюсь спросить, – ядовито подтолкнул Сопильникова Совиков, – с чем вы именно несогласны?

– Я-с? – огрызнулся Дон Сопилио, – я-с вообще несогласен…

– Так-с. Ну, а вы, просвещенный юноша? – обратился он к Березанцсву.

– Я? Да помилуйте!..

Совиков ехидно улыбнулся и, возвысив голос, произнес:

– Прошу извинения у господина председателя; я желал бы разрешить свое недоумение: вот я встал как несогласный, и соседи мои тоже встали, но с чем я несогласен, я не знаю, и соседи мои тоже не знают.

В зале раздался сдержанный смех.

– Господа, эта шутка выходит, наконец, из пределов! – разразился Жабников, чувствуя, что ему и его проекту грозит неминуемый провал.

– В самом деле, господа, отнесемся серьезнее: дело нешуточное! – поддержал Петра Ивановича Протазанов.

Все сели и замолкли.

– Продолжать чтение, господа, или вам неугодно слушать?

– Продолжайте, продолжайте!

– Помилуйте, нам очень угодно!

– Пункт второй. Охота вообще разделяется на борзую и ружейную…

– Позвольте-с!

– Что вам угодно?

– Позвольте-с… вы говорите: охота разделяется на борзую… Как это она может разделяться на борзую? И что такое борзая охота? Борзую собаку я понимаю, а борзая охота…

– Я вижу, вам угодно придираться к словам.

– Нет, не к словам, а к смыслу!

– Позвольте вас просить отложить разъяснения до конца чтения, иначе мы никогда не кончим!

– Господин председатель, поставьте вопрос!

Муравликов растерянно берет в руки колокольчик.

– Я хочу сделать заявление, – заговорил один из докторов, давно уже ерзавший на стуле в чаянии сказать и свое слово, – с точки зрения народной гигиены…

– Ах, оставьте вашу гиену…

– Гигиену, милостивый государь!

– Это все равно: ваша гигиена почище всякой гиены.

– Вы изволите шутить, но вовсе не остро и некстати!

– Совершенно так же кстати, как и ваше заявление, что же касается остроты, то, конечно, с ланцетом никакой язык не сравнится.

– Милостивый государь!

– Понятно: для вашего понимания это единственная доступная острота!

– Милостивый государь!

– Ваше превосходительство, – неожиданно разразился «дворянин селения Малые Ящуры», – представьте себе, вчера Куродавин на малом шлеме без шести!

– Что вы?!

– В бубнах без шести! Тридцать шесть тысяч штрафу!..

– Господа, что же это будет наконец?! – отчаянно завопил Жабников.

Но у господ сердца разгорались все более и более, и довременный хаос вступал в свои права.

– Государь мой! – гремел на одном конце стола генерал. – Вы рассуждаете как прощелыга, а не как дворянин! Понимаете? Не как дворянин, а как прощелыга!

– Ваше превосходительство, я уважаю ваш чин и звание, но я не позволю!..

– Что-с?! Не позволю?! А позволяете себе так судить о «Пылае»… Это зависть и невежество, и зависть, милостивый государь!

– Ваше превосходительство, однако!..

– Я ее бац, – слышится на другом конце, – а мужик ко мне, а я его в морду, а ко мне другой, я и другого в морду…

– Березанцев, – раздается голос «взаимного друга», – видал ты когда-нибудь черта?

– Живого?

– Живого.

– Живого никогда на видал.

– Познакомься с моей тетушкой, Клавдией Васильевной…

Смятение все усиливалось, и хмельное возбуждение охватывало всех поголовно, высказываясь в различных формах, сообразно индивидуальности каждого: пан Гдыба вызывал кого-то на дуэль; зубной врач плакал и почему-то называл себя извергом и идиотом; Шнупфер причмокивал языком и говорил с увлечением, беспорядочно жестикулируя:

– И что вы говорите?! И когда ежели у барона Гирша охота, то это самая настоящая охота, и можно вам сказать.

– Мамочка Шнупфер, – перебил его «взаимный друг», – скажи мне по чистой совести – Гирш и Лейба, например, одно это и то же или есть какая-нибудь разница?

На хозяина по-прежнему никто не обращал внимания, и бедный Петр Иванович в полном отчаянии уронил на пол свою рукопись и сидел над нею совершенно наподобие Мария, сидевшего некогда таким же манером на развалинах Карфагена.

Только пять загадочных калидонцев молча, серьезно и невозмутимо заседали вокруг стола, допивая вторую бутылку коньяку.

Когда шум и волнение достигли наивысшей степени, один из них поднялся с своего места и могучим, чисто медвежьим голосом, от которого зазвенели стекла в окнах, рявкнул:

– Синьоры!

В зале мгновенно воцарилась тишина, точно над синьорами внезапно прокатился громовой раскат. Калидонец продолжал, отчеканивая каждое слово:

– Милостивые государи, благодаря наставлениям нашего уважаемого сочлена Константина Ильича Полоротова наш любезный хозяин вместо предполагаемой бутылки водки разорился на десять бутылок коньяку! Пользуясь этим случаем, который, по всем вероятностям, более не представится, позволяю себе предложить тост за здоровье Александра Македонского.

Публика в недоумении продолжала безмолвствовать, но четыре калидонских сотоварища встали со своих мест и прокричали три раза:

– Hoch! Hoch! Hoch![6]6
  Ура, ура, ура! (нем.).


[Закрыть]

Затем сильными, хорошо спевшимися голосами они запели:

 
Камзолия, камзолия,
Тим-бам-бам, бам тим-бам-бам, бам,
Приударь еще раз!
Тим-бам-бам-бам, тим-бам-бам-бам!
 

Проделавши эту штуку, они вышли из-за стола, выстроились в ряд, отдали, словно по команде, общий поклон и церемониальным шагом промаршировали через залу к выходу мимо остолбеневших гостей, провожавших их недоумевавшими взорами.

По уходе калидонцев, когда недоумение несколько рассеялось, на злосчастного Жабникова совершенно негаданно обрушилась целая буря негодования.

– Милостивый государь! – чуть не с пеной на губах напустился на него Дон Сопилио. – Потрудитесь объяснить, что это за недостойная мистификация? Мы, серьезные люди, собираемся по вашему приглашению для серьезного важного дела, а вместо того вы угощаете нас какой-то глупой комедией!

– Что ж, мы мальчишки вам достались, что ли? – допытывался один из железнодорожных переворачивателей.

– Нет, позвольте вас спросить, – шипел Муравликов, – что это за люди наконец? В какое общество вы нас пригласили?

– Разве я могу отвечать, – огрызнулся наконец ошеломленный Жабников, – за всякий сброд, который носит имя охотников!

– Что такое, милостивый государь?! Так я – всякий сброд, по-вашему? – налетел на Петра Ивановича генерал Протазанов.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3