Канун

Николай Полярный

Канун

Глава 1. Инвентаризация

Я приехал в Верхнюю Лохту девятого сентября две тысячи тридцать девятого года, в четверг, в начале пятого вечера.

Чтобы дальше было понятно, кто я и зачем, объясню коротко, потому что профессию мою обычно представляют неправильно.

Я арбитражный управляющий. В конкурсном производстве моя работа состоит из трёх действий: найти всё имущество должника, продать его и раздать деньги кредиторам в порядке очерёдности, установленной законом.

Не спасти предприятие. Не договориться. Разделить.

Двенадцать лет я приезжаю в места, где что-то кончилось, и оформляю это окончание так, чтобы оно было оформлено правильно.

Маслозавод «Кокшеньгский» был признан банкротом в феврале, конкурсное производство открыто в марте, срок продлён в августе.

Управляющим был Сорокин Борис Павлович, из Вологды. Он вёл процедуру пять месяцев и умер двенадцатого июля, у себя в квартире, от инфаркта, пятидесяти шести лет.

Меня утвердили седьмого сентября.

В деле, которое мне передали, не хватало половины документов: акта инвентаризации, отчёта оценщика, протокола первого собрания кредиторов. Сорокин ничего из этого не сдал в суд.

Я предположил, что он просто не успел.

От Вологды до Тарногского Городка четыреста километров, дальше сорок два по грунту до Верхней Лохты.

Последние сорок два я ехал час двадцать.

Дорога шла по правому берегу Кокшеньги, и это была хорошая дорога, грейдированная, с отсыпкой, из тех, за которые в районе кто-то отвечает. По сторонам стояли поля — не брошенные, а скошенные, с рулонами в чёрной плёнке.

Это я отметил сразу, потому что приезжаю обычно в другое.

Обычно я приезжаю туда, где ольха стоит в человеческий рост на месте бывшего посева, а в коровнике растёт берёза. Здесь было убрано.

Пешков ждал меня у поворота, на «Ниве», и это было второе, что я отметил.

Директора банкротящихся предприятий встречают управляющего двумя способами. Либо не встречают вовсе, либо встречают с папкой и уже на третьей минуте объясняют, что завод можно спасти.

Пешков вышел, пожал руку и сказал:

— Игорь Валентинович. Поедемте, покажу завод, пока светло.

И сел обратно за руль.

Ему было лет пятьдесят пять, он был в чистой рабочей куртке и в резиновых сапогах, и у него были руки человека, который этими руками работает.

Завод стоял на окраине, у реки: два корпуса, кирпичный и деревянный, трубы, цистерны, весовая.

Я видел за двенадцать лет штук шестьдесят таких предприятий и обычно понимаю состояние с первого взгляда.

Здесь было вымыто.

Я говорю это как человек, который заходил в цеха, где на полу стоит вода, а в ваннах с июня киснет то, что в них налили.

В приёмном цехе был вымыт кафель. В аппаратном блестели фланцы. Вентили были подписаны от руки, белой краской, аккуратными цифрами.

— Игорь Валентинович, — сказал я. — Предприятие работает?

— Нет.

— А почему вымыто?

Он посмотрел на меня так, как смотрят на вопрос, которого не ждали.

— Дак а как иначе, — сказал он.

Дальше я два часа ходил и составлял черновик инвентаризации, а Пешков ходил за мной и называл.

Он знал всё. Не по описи — по памяти.

— Сепаратор ОСН-С, восемьдесят седьмого года, работает. Ванна ВДП шестьсот, девяносто первого, работает. Маслоизготовитель, две тысячи четвёртого, в нём подшипник, я его в мае заказал, он на складе лежит, я покажу.

— Зачем вы его заказали?

— Дак сломался же.

Я остановился и записал эту фразу себе в блокнот, потому что она мне не понравилась, а почему — я тогда не понял.

Человек, у которого предприятие в конкурсном производстве, в мае заказывает подшипник на станок, который в сентябре пойдёт с торгов за восемь процентов от балансовой.

Вот что я нашёл по первому заходу, привожу сокращённо, потому что акт потом занял одиннадцать листов.

Недвижимость.Два корпуса, весовая, склад, гараж, очистные. Состояние удовлетворительное, кровля перекрыта в тридцать пятом году.

Оборудование.Сорок одна единица. Из них в рабочем состоянии — тридцать шесть.

Транспорт.Молоковоз ГАЗ, два трактора, УАЗ.

Запасы.Тара, упаковка, соль, закваска. Сырья нет.

Дебиторка.Четыре миллиона двести, из них реальных к взысканию, по моей оценке, около девятисот тысяч.

Кредиторы.Банк, налоговая, энергосбыт, девятнадцать физических лиц по заработной плате и — это я отметил отдельно — сорок один пайщик с невыплаченными паями бывшего кооператива.

Девятнадцать и сорок один.

Эти две цифры я тогда просто записал.

В шестом часу Пешков отвёз меня в деревню.

Верхняя Лохта стоит на высоком берегу, одной улицей вдоль реки, и дома там не такие, как в средней полосе: большие, двухэтажные, с хозяйственной частью под одной крышей с жилой.

Я насчитал по дороге тридцать один дом.

— Игорь Валентинович, сколько у вас дворов?

— Девятнадцать.

— А домов?

— Домов тридцать один, — сказал он. — Дворов девятнадцать.

Я не стал уточнять, в чём разница. Решил, что это про хозяйство: двор — тот, где держат скотину.

Я ошибался, но узнал об этом только в октябре.

Меня поселили в доме Сорокина.

Так и было сказано: «в доме Сорокина», хотя Сорокин прожил в нём пять месяцев и умер в Вологде.

Дом стоял третьим от края, пятистенок, с крыльцом в четыре ступени. Ключ был у Пешкова.

— Вы тут располагайтесь, — сказал он. — Дрова в сарае, колодец за баней. Магазин во вторник и в пятницу, автолавка. Связь у клуба.

— А интернет?

— У клуба.

Он постоял.

— Антон Леонидович, — сказал Пешков. — Вы к нам надолго?

— До торгов. Думаю, до марта.

Он кивнул и больше ничего не сказал, а сел в «Ниву» и уехал.

Теперь — то, ради чего написана эта глава.

Я вошёл в дом, бросил сумку в сенях и прошёл в избу.

В избе было чисто, прибрано и натоплено.

Натоплено — значит кто-то топил печь. Печь в северном доме топят утром, и к вечеру в избе держится тепло, и это тепло я почувствовал сразу, с порога, потому что снаружи было плюс четыре и сыро.

Я подумал: Пешков прислал кого-то прибраться. Это нормально. Это вежливость, за которую потом попросят о чём-нибудь.

Потом я включил свет и увидел стол.

Стол был накрыт.

Я опишу подробно, потому что это первый документ в этой истории и единственный, который я не смог ни сфотографировать правильно, ни приобщить.

Скатерть льняная, белая, с вышивкой по краю.

Тарелка глубокая, одна. Рядом ложка.

Хлеб, нарезанный, прикрытый полотенцем.

Солонка.

И кружка. Глиняная, тяжёлая, с толстым краем.

Кружка была полная.

Я стоял и смотрел на это, наверное, минуту.

Потом сделал ровно то, что делает любой нормальный человек: обрадовался.

Я ехал с восьми утра, я не ел с Тотьмы, и мне накрыли ужин. В деревне так принято. Кто-то из соседей — вероятно, та самая женщина, что топила печь, — поставила приезжему поесть.

Я снял куртку, вымыл руки в рукомойнике и сел.

И тут понял, что мне не по себе, и начал объяснять себе почему, и довольно быстро объяснил.

Дело было не в том, что накрыто.

Дело было в том, что накрыто на одного.

В деревне не накрывают на одного. Накрывают, ставят на стол и зовут хозяина есть, а сами садятся напротив и смотрят, как он ест, и говорят при этом не умолкая. Это я знал по другим командировкам.

А тут стояло одно место, и за ним никого не предполагалось.

Как будто накрыли не мне, а тому, кто уже тут живёт, и просто сделали это к сроку.

Я поел.

Хлеб был свой, печёный, в кружке было пиво — тёмное, густое, почти без горечи, с хлебным вкусом. Я такого раньше не пил.

Выпил я половину.

Потом убрал за собой, вымыл тарелку, вытер стол и лёг спать во второй комнате, где была кровать и где мне было спокойнее, чем в избе.

Утром десятого сентября я встал в семь, спустился и первым делом посмотрел на стол, потому что собирался вернуть посуду соседке и поблагодарить.

Скатерть была убрана.

Стол пустой, чистый, протёртый.

А на нём, с краю, стояла та же глиняная кружка.

Полная.

Глава