Николай Озеров.

Всю жизнь за синей птицей



скачать книгу бесплатно

Вечер. К родителям пришли гости. Через полуоткрытую дверь видно, как отец водружает на стол старый дедовский самовар, пышноусый Новиков-Прибой шепчет что-то на ухо улыбающейся Неждановой. Рядом с мамой сидит дирижер Голованов. Поглаживает окладистую бороду молчаливый и суровый на вид Отто Юльевич Шмидт. Чай пьют степенно, с разговорами, не торопясь. Мы с братом Юрием (ныне известный кинорежиссер, создатель многих кинокартин и киноэпопей, народный артист СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий, профессор) с нетерпением ждем самого главного: начинается домашний концерт. Василий Иванович Качалов читает стихи, Иван Михайлович Москвин – смешные рассказы, отец с Неждановой под аккомпанемент Голованова поют различные дуэты. Пел и Леонид Витальевич Собинов.

Для нас с братом отец был кумиром. Мы были самые преданные его поклонники, старались не пропускать ни одного его спектакля. В первый раз я услышал отца в опере «Садко» Римского-Корсакова, когда мне было 5 лет.

Из музыкальных воспоминаний детства есть одно, довольно конфузное. Однажды меня взяли в Большой театр на оперу «Садко». Сидели мы в артистической ложе, и мне все очень нравилось, но когда новгородцы после первой же арии Садко изгнали его, я заревел на весь театр от обиды – Садко ведь мой отец! Меня еле успокоили и долго после этого случая не пускали в театр, потому что почти во всех спектаклях отец или погибал, или сходил с ума. Когда же запрет был снят, я сделался завсегдатаем Большого театра, мне симпатизировали все артисты. Самая крепкая дружба завязалась у нас с Иваном Семеновичем Козловским – он часто брал меня на руки и напевал что-то ласковое, украинское. Эту дружбу я бережно несу через всю жизнь и очень горд тем, что в моем 60-летнем юбилее принимал участие и Иван Семенович. «Конечно, теперь я тебя уже на руки не подниму, – сказал он, – но спою с удовольствием». И пел щедро, по-юношески свежо, завораживающе.

На одном из спектаклей «Садко», когда отец-Садко пел «Ой ты, темная дубравушка, дай мне дороженьку», к его ногам сверху с колосников упала огромная осветительная люстра, обдав отца облаком пыли. Публика замерла, оркестр на мгновение замолк, знаменитый дирижер Большого театра Вячеслав Иванович Сук, побледнев, опустил дирижерскую палочку. «Сквозь туман-слезу горючу я не вижу света белого», – перебирая струны гуслей, продолжал петь отец посреди сцены. Оркестр пошел за ним, а в антракте, как только опустился занавес, его окружили хор, музыканты, рабочие сцены. Целовали, обнимали, выражали свою радость по поводу счастливого исхода происшествия. Папа рассказывал, что прибежал и маэстро Вячеслав Иванович Сук: «Озеров, Вы храбрый человек! Как Вы могли петь?» – говорил он. Только после этого отец понял, что произошло, и почему все были так напуганы. И уже со следующего акта пел и все время смотрел наверх – не падает ли что-нибудь?

Вспоминаю случай, свидетелем которого был сам. Год 1936-й. В Большом театре правительственная делегация Чехословакии. Сцена – корабль с Садко в океане, и волей жребия Садко спускается на брошенную в воду доску… В это время корабль стал наклоняться то в сторону отца, то в сторону рабочих, делавших волны.

И так много раз, и вдруг корабль… завалился прямо на рабочих… Травмы, скорая помощь, больница. После небольшой паузы убрали волны, спектакль продолжался, а Садко запел: «Ты прости, дружинушка…»

Я с большим уважением отношусь к актерам, особенно оперным. Их труд – неустанная фанатичная работа, работа и работа и, несомненно, творческое горение. Таков путь актера и его жизнь. Все это я понял еще с детства, наблюдая, как каждый день отец готовился к репетициям, заботился о голосе, звуке, движениях, дирижере и еще о тысячах вещей, которые нельзя было забывать. Режим во всем: есть мало, в день спектакля – полуголодная диета. А мучительные бессонные ночи до и после спектакля, когда разгоряченный мозг с трудом переключается из мира образов и фантазий в реальность, и наоборот. Прошел спектакль, и все начинается сначала. Очень люблю дуэт Любавы и Садко из III картины в исполнении Надежды Андреевны Обуховой, выдающейся певицы. (Много у нас хороших, замечательных меццо-сопрано, но таких, как Обухова, нет и не было в истории нашего оперного искусства.) Садко – Николай Николаевич Озеров. Кстати, отец принимал участие в 130 спектаклях оперы, превысив число выступлений всех остальных теноров, в том числе и создателя партии Садко Секар-Рожанского и выдающегося певца Баначича.

В 1907 году, будучи студентом I курса Казанского университета и учеником музыкального училища (отцу было тогда 19 лет), он участвовал в спектакле «Пиковая дама «в постановке знаменитого провинциального тенора Закржевского. Приглашен папа был на роль распорядителя. Он так волновался, что перед выходом на сцену все время брал камертон ре-ля, ре-ля. Проходивший мимо Закржевский спросил его: «Что ты все хватаешься за камертон?» – «Боюсь, что не смогу спеть правильно свою фразу и попасть в тон с оркестром», – ответил отец.

Закржевский улыбнулся: «Как же ты будешь со временем петь Германа?» И… напророчил. Спустя четыре года отец исполнил партию Германа сначала в оперном классе, потом в провинции, а 1919-1920 годах уже на сцене Большого театра. Он часто повторял: «Вот в Большом театре, по существу, и началась настоящая работа над образом Германа». Партию Германа отец пел 450 раз.

Конечно, отец выступал и в концертах с разнообразным репертуаром.

К сожалению, записи оставляют желать много лучшего. Пластинки или, как я их называю, шипучки не могут дать полного представления о настоящем голосе певца. Но несмотря на это, слушая их, получаешь огромное удовольствие.

Как-то отец рассказывал: на одном из концертов ему представили его аккомпаниатора – скромного молодого человека лет 22-23, имени и фамилии которого он даже не запомнил. Через несколько дней в Москве должен был состояться концерт хора Синодального училища. Руководитель и дирижер хора внезапно заболел, и разочарованная публика узнала о том, что вместо него выступит молодой дирижер Николай Голованов. Отец, смеясь, рассказывал, как он был удивлен и поражен, когда на эстраде появился его недавний аккомпаниатор. Голованов отлично провел концерт, поразив слушателей своим темпераментом, уверенным и не по годам волевым дирижерским жестом. С тех пор они стали друзьями. Их объединяла большая творческая работа. Голованов и его жена Антонина Васильевна Нежданова часто бывали в нашем доме.

Собранные мамой высказывания и впечатления Николая Николаевича Озерова послужили материалом для замечательной книги «Оперы и певцы», изданной посмертно в 1964 году. Настоящий раздел навеян мотивами этой книги. Вот вкратце биография отца.

Родился в 1887 году в селе Спас-Утешенье Затишьевской волости Рязанского уезда. Мать, Ольга Раинова, внучка известного духовного композитора Виноградова, музыкально одаренная, была пианисткой.

Отец писал: «Когда мне только исполнилось пять лет, я стал заниматься с отцом (Николаем Степановичем) пением, и это помогло мне в дальнейшем. Отец мой, скромный сельский священник, был музыкален, имел прекрасный голос – бас – и, будучи учеником, сам пел солистом в хоре. Припоминаю: в раннем детстве мы частенько распевали с отцом незамысловатые дуэты, где я пел дискантовую партию. Тогда же я получил от него первоначальное понятие о нотах и элементарной теории хорового пения».

Формирование личности отца неотъемлемо от родного края. Он обучался в рязанском духовном училище. 14-ти лет переведен в Рязанскую духовную семинарию, там он пел в ученическом хоре, одновременно брал частные уроки по скрипке. Через два года начал играть в семинарском, а потом в местном любительском оркестре. Все успехи были настолько значительны, что он получил приглашение в оркестр городского театра на первую скрипку, участвовал в концертах, слышал выступления столичных гастролеров. На 17-м году у него окончательно установился тенор, а спустя год отец стал солистом церковного хора.

Вскоре он поступает в Казанский университет сначала на медицинский факультет, потом переводится на юридический, одновременно его зачисляют на вокальное отделение Казанского музыкального училища.

Летние каникулы проводит в Спас-Утешенье у своих родных. В 1907 году он переезжает в Москву и поступает в МГУ, который оканчивает в 1910 году. В 1913 году оканчивает оперно-музыкальные курсы. С 1914 года работает по специальности, на должности судьи, в г. Владимире. 1917 год, он снова в Москве. Свою первую значительную оперную партию Рудольфа в опере «Богема» Пуччини исполняет в театре «Алтар» (Малая опера). Затем, в 1917 году, поет в Театре Совета рабочих депутатов (бывшая опера Зимина). 1919 год – солирует в Театре художественно-просветительного союза рабочих организаций, исполняет партию Гофмана («Сказки Гофмана» Оффенбаха), Канио («Паяцы» Леонкавалло) и Альмавиву («Севильский цирюльник» Россини).

Его имя популярно среди московских любителей оперы.

Тот же 1919-й становится годом дебюта в Большом театре (партия Германа). Приглашение в Большой театр совпало с годами напряженной учебы под руководством крупнейших режиссеров К.С. Станиславского и Вл. Н. Немировича-Данченко, выдающегося педагога вокалиста В. Бернарди, опытнейшего музыканта-дирижера цеха Вячеслава Ивановича Сука. Отец вспоминал: «Мои занятия со Станиславским и Немировичем-Данченко наложили отпечаток на всю мою художественную деятельность».

С 1921 года он постепенно входит в текущий репертуар Большого театра как один из основных исполнителей ведущих партий драматического тенора. Он создает замечательные вокально-сценические образы: Садко (одноименная опера Римского-Корсакова), Герман («Пиковая дама» Чайковского), Хозе («Кармен» Бизе), Самозванец («Борис Годунов» Мусоргского), герцог («Риголетто» Верди), граф Альмавива («Севильский цирюльник» Россини), Фауст (одноименная опера Гуно).

В дальнейшем отец овладевает вершинами тенорового репертуара – партиями Радамеса («Аида») и Отелло композитора Верди, Гришки Кутерьмы («Сказание о невидимом граде Китеже» Римского-Корсакова), вагнеровским Лоэнгрином («Лоэнгрин»), князя Галицкого («Хованщина» Мусоргского). Его партнершами только в опере «Кармен» были такие выдающиеся певицы, как H.A. Обухова и М.П. Максакова, Е.А. Степанова и Е.К. Катульская, A.B. Нежданова… Не прерывается его связь с выходцами из родного края. В спектакле «Пиковая дама» исполнял партию Германа, а Томского пел его друг и земляк Григорий Степанович Пирогов. Озеров с Пироговым участвовали в концертах, устраиваемых рязанским ОСОАВИАХИМом в городе, они начинали свой путь в здании бывшего дворянского собрания. Другой земляк и друг, Николай Капитонович Яковлев, стал ведущим актером Малого театра, народным артистом СССР. Соученик по рязанской духовной семинарии Павел Александрович Родимов прославился как живописец и поэт.

30-е годы. Отец входит в образы современников, непривычные для артиста академического театра, поет в операх советских композиторов. Распространяются пластинки с записями партий в его исполнении. В конце 30-х годов H.H. Озеров – мастер и учитель, душа и совесть коллектива театра, человек, пользовавшийся огромным авторитетом среди товарищей.

Отец унаследовал и продолжил лучшие традиции своих великих современников – Ф.И. Шаляпина, Л.В. Собинова. С Шаляпиным он пел в «Севильском цирюльнике», в «Фаусте» и «Борисе Годунове».

Год 1931-й – педагогическая работа в Большом театре. Он оставил яркие, взволнованные воспоминания о выдающихся дирижерах и певцах, мастерах сцены. «Я, приступая к работе над образом, обращаюсь прежде всего к музыке и в ней, главным образом, нахожу материал для понимания и оперы в целом, и внутреннего мира своего героя… Интонации исполнения вытекают из душевных переживаний. Они должны быть эмоционально насыщены, предельно выразительны».

Он дает тонкий, глубокий анализ европейской музыкальной и вокальной культуры, сопоставляет ее с отечественной, анализирует сильные и слабые стороны исполнителей, делает интересный разбор партий отдельных отечественных и зарубежных певцов и массовых сцен, дает оценки и характеристики выдающимся исполнителям.

Отец считал, что «оперному певцу нужно быть культурным человеком. Надо все время развиваться, не только работать над голосом, но и хорошо вокально мыслить. Если у певца нет критического отношения к себе, из него хорошего артиста не получится». Кроме того, «надо коренным образом перестроить систему музыкально-вокального образования, начиная с первоначального обучения и охраны детских голосов… То, что когда-то составляло секреты мастеров пения, то есть их методы постановки голоса, теперь превратились в научно обоснованную теорию. Открытия в области физики, физиологии и анатомии возвели пение на ступень искусства… основывающего на них свою стройную научно-художественную систему».

Замечательная, продолжительная деятельность H.H. Озерова в Большом театре и на концертной эстраде, многочисленные выступления в городах Советского Союза и за границей получили высокую оценку. Ему было присвоено звание народного артиста РСФСР, он был дважды награжден орденом Трудового Красного Знамени. «Огромный опыт, победы в труднейших партиях мирового тенорового репертуара, аналитический ум, встречи с выдающимися советскими и зарубежными коллегами – всё это делало Озерова настоящим маэстро, теоретиком и практиком оперного искусства», – писал журнал «Театральная жизнь» № 10 за 1987 год к 100-летию со дня рождения певца. Не кончая консерватории, не стажируясь в Милане, Озеров был ее украшением. Лишь пять недолгих лет он вел в ней класс вокала.

Творческая деятельность отца продолжалась 40 лет, из которых 27 на сцене Большого театра. Почти весь текущий тенорский репертуар он нес на своих плечах. Главный дирижер Большого театра В.И. Сук сказал как-то: «Если с ним что-нибудь случится, вешайте замок на театр».

«С особой признательностью вспоминаю я, – писал С.Я. Лемешев, – о той творческой помощи, которую своими беседами и советами оказывал мне Николай Николаевич в первые годы моей работы в Большом театре». В годы войны Озеров был председателем Военно-шефской комиссии. Возглавлял ее жюри. Шесть лет работал директором Дома актера. Его сменил на этом посту Михаил Жаров.

Будучи литературно одаренным и образованным человеком, он любил записывать свои впечатления об увиденном. Об этом говорит его книга «Опера и певцы». Книга посвящена анализу нескольких его партий (Герман, Садко, Галицкий, Отелло), впечатлениям о спектаклях итальянских оперных театров.

В 1952 году отец писал: «Я много наблюдал, видел. Целая галерея человеческих характеров прошла мимо меня… Огромный психологический опыт был накоплен, и явилась потребность пережитое изложить на бумаге. А практическая работа в консерватории настолько поглощает мое время, что писать свои воспоминания я не в состоянии. Быть может, наступит время, и я доживу до того дня, когда позволю себе освободиться от своих трудов и заняться мемуарами». К сожалению, отец не нашел времени для мемуаров. Через год он ушел из жизни. Мы, вероятно, многое бы узнали о его родине, выдающихся соучениках по Рязанской гимназии, родителях и о многом другом.

Если о творческой биографии моего отца, народного артиста республики, солиста Большого театра Николая Николаевича Озерова можно узнать из книги В. Слетова «H.H. Озеров» (М.; Л., Госмузиздат, 1951), то с необычной биографией моей мамы, Надежды Ивановны Озеровой, предлагаю познакомиться, прочитав ее документальный рассказ.

В московском доме Сахарова

Зимой в Москве за высоким забором нашего красного скромного домика на Старой Басманной, который предоставили моему отцу в качестве казенной квартиры, скрывалась огражденная от взоров мира, скромная жизнь тихого семейного уюта. Старая Басманная была в то время тихой тенистой обсаженной липами, молодыми дубами, кленами улицей. Нарядные и красивые особняки московской знати и купечества тянулись от Красных ворот до Разгулял. Это были целые усадьбы с чугунными изгородями.

В феврале 1896 года в семье железнодорожного врача, Ивана Сергеевича Сахарова, родился ребенок, девочка, после семилетнего очень счастливого, но бездетного брака. Горько плакала моя мать, когда узнала о своей беременности. Было мучительно стыдно, как скажет она об этом своим родным. Таково было старое нелепое воспитание и ее робость и застенчивость перед родней.

Только раз проявила она не свойственную ей настойчивость, когда объявила о своем твердом намерении выйти замуж за моего отца. Прекрасное любящее сердце и десятирублевый урок – вот все, что мог предложить генеральской дочке скромный бедный студент. Брак этот казался чудовищным мезальянсом и так пугал своей материальной неустроенностью уже овдовевшую в то время бабушку, что она неделю не выходила из своей комнаты, плакала, не осушая слез. Уговоры, мольба не торопиться, подождать – не помогли. Мать моя настояла на своем, ушла из дома на трудовую жизнь с любимым человеком.

Очень любили они друг друга, были молоды, трогательны в своем чувстве, верили в свои силы и жизнь завоевывали радостно и дружно. Счастливым был этот брак, редким по длительности и силе чувства, по нежности, взаимному уважению и той духовной близости, которая была между моими родителями.

В Спас-Утешенье, где служил священником отец моего будущего мужа, Николай Степанович Озеров (в имении управляющего казенной палатой Николая Павловича Левицкого), росла его внучка Дина, Надежда, как ее стали называть. Сын священника, семинарист Николай Николаевич, будущий певец, влюбился в 14-летнюю Надю. Три года ждал, пока она кончит гимназию. В 17 лет Надя вышла за него замуж.

С самого раннего детства я слышала рассуждения о театре, начала им интересоваться с того момента, как себя помню. В 6-летнем возрасте впервые слушала в Большом императорском театре оперу Глинки «Жизнь за царя». Впечатление было ошеломляющее. Несколько лет подряд грезила, жила этим спектаклем. Нечего и говорить, как это представление подействовало на мои и без того развитые дедом патриотические и поэтические чувства.

С этого дня я распевала арии, наряжалась перед зеркалом, воображая себя то на балу в образе Мнишек, то русской девушкой в Кремле, то танцующей мазурку, полонез или краковяк.

Вспоминаю большой любительский благотворительный спектакль в 1916 году в доме у Владимирского губернатора. Мне двадцать лет. Я играю роль барышни в пьесе Тургенева «Вечер в Сорренто». Помню себя: локоны, кринолин, тарлотановое белое платье, оголенные плечи, бархотка на шее, робость первых произносимых слов на сцене, затем сплошной розовый туман и радость творчества и перевоплощения.

Нет больше Надежды Ивановны Озеровой – на сцене живет, движется, страдает, любит тургеневская девушка. И кто это там поет в ночной тиши залитого луной Сорренто неаполитанскую песню: «Видишь, как прекрасно море, как колышется оно, но, увы, одно лишь горе нам с тобою суждено»… Уличный ли певец – итальянец или муж мой, Николай Николаевич, а может, товарищ прокурора Владимирского окружного суда, участвовавший тоже в этой сцене?

Этим спектаклем начался и окончился мой театральный сценический путь… Правда, в 1919 году я держала экзамен в впервые открывающийся в Москве Государственный институт кинематографии и была принята на театральный факультет под фамилией Левицкая, где благоговейно и восторженно проучилась всего шесть месяцев. Затем серьезное заболевание, беременность, роды первого ребенка заставили меня прекратить занятия, к сожалению. Но в данном случае, пожалуй, это был не обычный конец творческого пути. Нельзя забывать, что были 1919-1920 годы, разгар революции, разруха, голод, хаос, террор, когда жизнь страны чуть теплилась и иногда казалось: вот-вот совсем замрет… Надо было действительно иметь лучезарную молодость за плечами и такие физические силы, чтобы после 8-часового рабочего дня (а я работала тогда в Госбанке в неотапливаемом помещении Биржи на Ильинке), закусив двумя-тремя картошками с солью, изредка котлеткой из конины, бежать в конец ул. Горького и там еще в течение 5-6 часов танцевать, фехтовать, проделывать акробатические номера, слушать лекции и возвращаться домой на Марксову улицу пешком в полной тьме, в морозную полночь, порой под звуки выстрелов, вой ветра и окрики часовых.

Конечно, дома мрачно встречали меня мои домашние и на мое увлечение кино смотрели косо. В то время люди вечером старались передвигаться по совершенно темным, занесенным снегом улицам табунами.

При всех этих обстоятельствах дома не могли радоваться моему театральному обучению, которое вообще считали в такое серьезное время блажью. А уж после того, как я, проболев испанкой, при плохом питании до того ослабела, что всякое движение, всякое физическое усилие доставляло мне боль в сердце, меня мой лечащий врач уговорил временно прекратить ходить в институт и помог уйти с работы из банка. Я уехала в деревню поправляться и готовиться быть матерью своего сына Юрия.

Затем роды, кормление… К своему материнству, как своего рода творчеству, я относилась взволнованно, трепетно вкладывая в него – как и во все, что делала – весь пыл своей души, так что другому увлечению в это время не могло быть места в моей жизни. Ребенок занимал слишком много времени, требовал огромного запаса духовных сил. Чтобы сносно жить в это тяжелое время (жалованья моего мужа, уже в то время артиста советской оперы и одновременно МХАТа, и жалованья отца, старшего врача северных железных дорог, не хватало: было много едоков и иждивенцев), я пошла снова работать, но уже не тупо-механически служить в канцелярии, а на живое, увлекательное для меня дело, – в торговлю. Да, торговать мануфактурой и какао на… рынке. Благо наступило время НЭПа. И я могу сказать правдиво и откровенно, что несла я этот нелегкий физический труд с азартом, перевоплощаясь утром из женщины общества в рыночную торговку «м-м Анго», как меня называли, а вечером снова в жену артиста, оперного премьера. Своего рода творчество. Да еще какое…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное