Нулевая Точка

Mr. Sidni, Никита Сидоров

Нулевая Точка

Сдвиг

Увольнение пришло не громом, а тихим, механическим щелчком, словно отстегнули последний удерживающий ремень. Артём вышел из здания, неся картонную коробку – гроб для функции. В ней болтались немые свидетели: дешёвая кружка «Лучшему стратегу», пачка визиток, утративших силу, и, на самом дне, под слоем бумаг – угольный карандаш «Кохинор» и металлическая линейка, поцарапанная, с отслаивающейся голубой краской на делениях.

Он не вспоминал о них годами. Теперь их острые грани проступали сквозь картон, упираясь в ладонь. Они были ключом. К другой жизни. К тому времени, когда мир еще подчинялся законам, которые можно было проверить.

Отец, Геннадий Петрович, инженер-строитель, человек из бетона и чертежей, верил только в неоспоримое. «Доверяй, но проверяй угольником», – было его любимой поговоркой. Детство Артёма прошло под свинцовым небом промзоны, в квартире, где пахло машинным маслом и ватманом. Когда родители ссорились за стеной – а ссорились они, в основном, на тему денег и бесперспективности всего сущего, – мальчик спасался в геометрии. Он выводил на миллиметровке идеальные окружности циркулем, строил проекции кубов, добиваясь, чтобы невидимые линии сходились с математической точностью. На чертеже всё было на своих местах. Не было «почти» или «как бы». Были четкие линии, ясные углы, предсказуемые перспективы. Это был язык, на котором он мог говорить с отцом. Тот проверял его работы молча, острым карандашом отмечая неточности: «Здесь зазор в полмиллиметра. Полмиллиметра, Артём, на стройке – это трещина в фундаменте. Кривизна души начинается с кривизны линии».

Позже, в бизнесе, он бессознательно строил свою жизнь как сложный, но логичный чертёж. Карьера – восходящий вектор. Отношения – фигура с расчетной площадью доверия. Даже с Катей, даже в моменты нежности, в глубине сознания шевелился холодный чертёжник, оценивающий идеальность её линий. Переходы от ямки над ягодицами к перспективам развития. Казалось, так и надо. Так надёжно.

Теперь чертёж порвался. Выйдя на улицу, он ощутил не падение, а исчезновение грунта. Под ногами была не земля, а плёнка, натянутая над пустотой. Он был не человеком без работы. Он был функцией в состоянии «404 Not Found».

Первые сорок восемь часов прошли в режиме энергосбережения. Тело выполняло ритуалы: включить чайник, открыть ноутбук, скроллить сайты по поиску работы. Но связь между действием и его целью была разорвана. Он составлял резюме, и слова «достиг», «оптимизировал», «увеличил» на экране начинали мерцать, теряя смысл, как вывески на забытом языке. В груди, на два пальца ниже солнечного сплетения, образовалась Нулевая Точка – физическое воплощение пустоты. Она не болела. Она тянула, как воронка, закручивая в себя мысли, планы, желания.

На третий день зазвонил телефон. Мама.– Тёмочка, привет! Как ты? Мы с отцом новости смотрим, там опять эти ваши кризисы…Его голос, отточенный для совещаний, включился сам: «Всё в порядке, мам. Плановая ротация кадров. Я ушел, но уже есть несколько интересных предложений». Ложь лилась гладко, как силикон. Он слышал, как на том конце выдыхают – не от облегчения, а от переживаний, что нужно включаться, помогать, спасать. «Ну, смотри, не затягивай, – сказала мать. – Мужик без дела… ты знаешь». Она не договорила. Не нужно было.

Он положил трубку и почувствовал вкус на языке – металлический, как будто лизнул батарейку. Вкус стыда, отцовского взгляда. Он посмотрел на сообщение от Кати: «Как твой день, герой?» Герой. Он отправил смайлик с накачанными бицепсами. Ещё один кирпич в стену молчания. Ложь строила баррикаду между его провалом и её нормальной жизнью, выверенной, как линии её тела.

Тишина в квартире стала не фоном, а веществом. Густым, давящим, день за днем. Из неё, как кости через кожу, начали проступать звуки. Тиканье настенных часов на кухне. Он всегда их игнорировал. Теперь он услышал. Ритм распался на два отдельных удара: первый – отточенный, стальной, безжалостный «ТЫ». Второй – глухой, пустой, будто из полого дерева – «НИКТО». «ТЫ-НИКТО. ТЫ-НИКТО. ТЫ-НИКТО». Это не было игрой воображения. Это был распад звука на смысловые составляющие. Сердцебиение мира, расколотое пополам. Он встал, на цыпочках подошёл к кухне, сорвал часы со стены. На обратной стороне, пыльной, была наклейка от производителя: «Точность – наше кредо». Он швырнул их в мусорное ведро. Звон разбитого стекла был слабым, жалким. Тишина, воцарившаяся после, была ещё громче. Она звенела, и в этом звоне проносились обрывки: сдавленный смех в лифте, гул кондиционера в офисе, собственный голос, говорящий по телефону: «Это не проблема, это возможность». Призраки выключенной функции и громкое как приговор «ТЫ-НИКТО. ТЫ-НИКТО. ТЫ-НИКТО».

Чтобы заглушить их, он начал убираться. Не для чистоты. Для порядка. Он вымыл пол до состояния операционной стерильности. Затем, движимый смутным импульсом, достал из коробки ту самую металлическую линейку. Он начал измерять. Расстояние от дивана до кофейного столика. Высоту книг на полке. Он переставлял их, добиваясь, чтобы корешки образовывали идеально ровную линию. Работа заняла весь день. Когда он закончил, было уже глубоко за полночь. Он отступил в центр комнаты, чтобы оценить результат. Взгляд, затуманенный усталостью, скользнул по безупречным рядам книг, по симметрично расставленной мебели, и… зацепился за угол. Там, где стена встречалась с потолком.

Что-то было не так.

Не грязь. Не трещина. Геометрия была неточной. Нет, линии были прямыми. Но сам угол казался визуально размытым, ненадежным, как будто точка его схождения колебалась на миллиметр туда-сюда. Он моргнул. Эффект сохранился. Он подошел ближе, вглядываясь. Угол упрямо отказывался быть однозначным. Это было похоже на ошибку в чертеже, которую перфекционист-отец подчеркнул бы красным карандашом: «Неточность. Переделать».

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок – не страха, а профессиональной досады чертёжника, столкнувшегося с браком в материале. Он нашёл стальной строительный угольник отца – массивный, увесистый, безапелляционный в своей правоте. Вернулся, приложил холодный металл к стыку стен. Идеальные 90 градусов. Безупречно. Он с облегчением убрал угольник.

Угол снова поплыл.

Ледяная досада сменилась первым, тонким шипом страха. Он моргнул, словно пытаясь стереть чертеж нажатием кнопки, перегрузить систему. Но мир стоял на месте. Только этот угол выбивался из общей геометрии, создавая ощущение занозы в его сознании. Отражение его самого в этом угле, выписавшегося из системы координат этого мира. Он тестировал зрение: закрывал один глаз, потом другой. Эффект сохранялся. Это был Сдвиг. Не галлюцинация. Сбой в обработке данных. Ошибка в самом восприятии порядка.

На следующее утро его разбудил звонок. Сергей, бывший коллега, с которым они иногда выпивали после работы, обсуждая начальство и перспективы.– Тема! Слышал новости! Отдыхаешь, значит? – голос Сергея звенел той самой фальшивой, корпоративной бодростью, которую Артём когда-то сам оттачивал.Артём, сидя на краю кровати, уставившись на противоположную стену, которая сегодня казалась чуть ближе, пробормотал:– Да, пока… перерыв.– Отлично, отлично! Слушай, к слову. У нас тут в «Альфе» печеньки горячие. Начальник отдела. Деньги огонь. Твоя тема на все сто. Заходи – поговорим, я тебя замолвлю словечко.Предложение было спасательным кругом, обёрнутым в колючую проволоку. Вернуться. Снова встать в систему. Надеть маску «уверенного Артёма», которая теперь казалась ему гипсовой, тесной и страшно тяжелой. Он представил собеседование: оценивающие взгляды, вопросы о «промежутке» в резюме, необходимость снова продавать себя. Нулевая Точка внутри него сжалась, выбросив в кровь волну тошнотворной паники.– Я… спасибо, Серёг, я подумаю, – выдавил он, чувствуя, как пальцы сами сжимаются в кулак.– Не тяни, братан! Такие штуки разбирают как горячие пирожки! – Сергей щёлкнул языком, явно уже считая себя благодетелем. – Позвонишь?– Позвоню.Он бросил телефон на одеяло, как раскалённый уголёк. Мысль о выходе из квартиры, о поездке в метро, о встречах с людьми спустя недели изоляции вызвала почти физический ужас. Его мир сжимался до этих стен, и даже эти стены начинали ему изменять.

Сдвиг прогрессировал. Коридор, если смотреть на него из гостиной, визуально сужался. Параллельные линии сходились, нарушая законы перспективы, которым его учили на черчении. Он прошёл по нему, водя ладонью по штукатурке. На ощупь – ровно, холодно, неподвижно. Но периферийным зрением стены дышали, сдвигаясь, как в коридоре с кривыми зеркалами. Его внутренний чертёжник бился в истерике: «Так не бывает!»

Артем решил бороться с этим, он не мог сдаться так просто. Схватив старый карандаш, он стал набрасывать линии поверх обоев, чертеж коридора на стене, отражал его положение в квартире. Линии, которые пересекались в сознании, пытались пересечься и на стене.

Потом пришёл черёд дверей. Выйдя из ванной, он потянул ручку, сделал шаг – и упёрся лицом в ту же самую дверь, но с внутренней стороны. За его спиной была ванная, идентичная только что покинутой, но без пара на зеркале и его влажного следа на полу. Он замер. Это не было игрой света. Это было изменением правил навигации. Пространство замкнулось в петлю. Он развернулся, с силой надавил на дверь. Она поддалась со скрипом. Перед ним был коридор. Он вышел, шатаясь, и прислонился к косяку, ища спиной опору, а ладонью – шершавую реальность своих же линий на обоях. Слушая, как сердце колотится где-то в висках. Доверие к переходам, к самой возможности переместиться из точки А в точку Б, было подорвано. Теперь, открывая любую дверь, он сначала надавливал на неё лбом, проверяя сопротивление.

Он перестал отвечать на звонки. Мать оставляла голосовые сообщения, где тревога с каждой записью становилась всё металличнее. Катя писала: «Артём, ты меня пугаешь, уже почти месяц прошел. Выходи на связь». Он читал её слова, и стыд сковывал пальцы – те самые, что когда-то выводили четкие линии на её коже, от шеи и ниже, вдоль груди, спускаясь дальше к бедрам, наслаждаясь идеальной структурой тела, которой теперь больше не соответствовал. Он просто не мог написать: «Я боюсь выйти из квартиры, потому что углы в ней плывут… Тот человек, которого ты любишь, возможно, никогда и не существовал».

Апофеоз наступил ночью. Он лежал без сна, уставившись в потолок. В свете уличного фонаря тень от карниза была резкой, как нож. И эта тень начала менять угол. Медленно, почти неощутимо. Он наблюдал, затаив дыхание. Тень ползла. Значит, движется источник света? Но фонарь за окном был неподвижен. Значит… Значит, движется потолок. Он опускался. Бесшовно, беззвучно, нарушая главный закон – закон непроницаемости. Воздух в комнате стал густым. Артём попытался вдохнуть полной грудью – и не смог. Грудная клетка упиралась в невидимую, но ощутимую плиту. Паника, которую он сдерживал неделями логикой, проверками, измерениями, прорвалась плотину. Это был уже не страх. Это был древний, рептильный ужас перед погребением заживо, перед тем, как материя мира сомнётся и спрессует его в ничто.

И тогда в нём что-то сломалось. Или, наоборот, включилось. Не логика. Не анализ. Ярость. Чистая, слепая, мышечная ярость чертёжника, которого сама реальность пытается обмануть, подсовывая ему неверные, невозможные данные. Он не закричал. Он издал звук, похожий на рык, сорвался с кровати и, не думая, схватил первый попавшийся тяжёлый предмет – старый деревянный стул с кухни. Он не защищался. Он атаковал. Изо всех сил, с воплем, в котором смешалась вся накопившаяся беспомощность, он швырнул стул в эпицентр искажения – в тот самый, «ненадёжный», исходный угол.

Грохот был оглушительным, квартирным землетрясением. Сосед снизу отчаянно стукнул по батарее. Обои порвались с сухим треском, штукатурка осыпалась снежной пылью, обнажив решётку металлического профиля. Артём стоял, тяжело дыша, с гранатой из адреналина, разорвавшейся в каждой клетке. И он увидел. Вмятина в стене была уродливой, рваной. Но сам угол, в который он ударил, на его глазах «встал». Линии стены и потолка сомкнулись в безупречную, не вызывающую сомнений прямоту. На секунду. Всего на секунду. Потом периферийное зрение снова уловило лёгкую дрожь. Но факт был зафиксирован: насилие имело силу. Абстрактный Сдвиг отступил перед грубой, материальной деформацией. Он внёс поправку в чертёж реальности. Грубую, некрасивую, но свою.

Он просидел так до рассвета, глядя на вмятину. А с первыми лучами солнца, холодный и спокойный, как после тяжёлой операции, принял решение. Он не будет замазывать следы битвы. Он перекрасит всю стену. Не для красоты. Для переопределения границ.

Пока он собирался, чтобы идти в магазин, на пороге, в луче утреннего света, появилось существо. Худое, с вытертой шерстью на боках и взглядом, в котором не было ни просьбы, ни страха, лишь холодное, животное любопытство. Бродячий кот замер на пороге, обнюхивая воздух, пахнущий пылью, страхом и свежей штукатуркой. Он вошёл без приглашения, прошёлся по комнате, игнорируя Артёма, обнюхал вмятину от стула, ткнулся влажным носом в пятно краски на полу и, наконец, уселся в центре комнаты, чтобы вылизать лапу. В его движениях не было ни миллиметра сомнения. Он был цельным, самодостаточным объектом в этом мире расползающихся субъективных реальностей.

Артём смотрел на него, и впервые за много дней мышцы его лица расслабились без усилия. Он не назвал его. Он просто наблюдал, как кот вылизывает шерсть, подчиняясь простому, неопровержимому закону бытия. Закону, в котором не было Сдвига.

Фундамент из земли

Последствия удара стулом проявились не только в стене. Утром, когда солнце высветило рваную рану на обоях и гору белой пыли на полу, в дверь позвонили. Три коротких, официальных гудка. Артём замер, сжимая в руке банку с грунтовкой, которую только что принес из магазина. Сердце, только-только успокоившееся после ночного безумия, снова забилось в паническом ритме. Это могли быть соседи снизу. Или полиция. Или санитары, которых вызвала мать, наконец дозвонившись до управляющей компании. Реальность, грубая и социальная, ломилась в его убежище.

Он подошёл к двери, не дыша, прильнул к глазку. На площадке стоял немолодой мужчина в застиранном тренировочном костюме – сосед снизу, Валерий Петрович. Лицо его было не злым, а усталым и глубоко раздраженным.– Откройте, – раздался хрипловатый голос сквозь дверь. – Я знаю, что вы дома.Артём отступил. Мысль о том, чтобы впустить другого человека в свой искаженный мир, была невыносима. Но и игнорировать было нельзя. Он медленно повернул ключ, приоткрыл дверь на цепочку.– Здравствуйте, – выдавил он.Валерий Петрович пристально посмотрел на него, потом попытался заглянуть за спину, в коридор.– Ночью у вас там что, ремонт был? Или землетрясение? – спросил он без предисловий. – Люстра у нас тряслась. Жена думала, обвал.– Извините, – автоматически сказал Артём, голос его звучал чужим, плоским. – Я… уронил шкаф.Сосед медленно кивнул, не веря, но и не желая вникать.– Ладно. «Уронил». Только, будьте добры, «роняйте» в более приемлемое время. Или предупреждайте.– Хорошо. Больше не повторится.Дверь захлопнулась. Артём прислонился к ней спиной, чувствуя, как коленки дрожат от слабости. Этот короткий диалог истощил его больше, чем вся ночная ярость. Он солгал. Легко и беспомощно. Ложь стала первым, хрупким мостиком обратно в мир людей. И мостик этот был гнилым.

Он должен был действовать. Нужно было заделать следы, чтобы ни у кого больше не возникло вопросов. Грунтовка пахла едко и резко. Этот химический запах перебивал запах страха. Он кистью промазывал сбитую штукатурку, и густая белая жидкость затекала в трещины, скрывая следы разрушения. Работа руками, простая и монотонная, успокаивала. Пока он грунтовал, его разум был чистым листом. Но стоило остановиться – и из тишины снова начинали выползать звуки.

Только теперь это были не часы. Часы молчали, выброшенные. Это был гул холодильника. Обычный, фоновый звук, который он не замечал годами. Теперь он расслышал в нем ритм. Не «ты-никто». Другой. Два цикла: протяжный, натужный гудящий звук, и затем – щелчок, короткий, как удар каблука. Он вслушивался, стоя с застывшей кистью в руке. Гул… щелчок. Гул… щелчок. И в этом ритме проступали слова. Нет, не слова. Состояния. Гул был низким, тоскливым, полным беспричинной тревоги – «ОЖИДАНИЕ». Щелчок – резким, пустым, финальным – «НИЧЕГО». «ОЖИДАНИЕ-НИЧЕГО. ОЖИДАНИЕ-НИЧЕГО».

Это было хуже. Холодильник нельзя выбросить. Он был необходимым якорем быта. И теперь этот якорь начал бормотать на языке его собственной тоски.

Он попытался заглушить его, включив радио. Из динамиков полился бодрый голос ведущего утреннего шоу: «…и помните, кризис – это не повод для печали, это время для новых возможностей! Перезагрузки!». Артём вырубил радио одним ударом ладони. Лозунги звучали как злая, циничная пародия на его состояние. «Перезагрузка». Его систему выключили навсегда, и BIOS не грузился.

Кот наблюдал за его метаниями с холодным любопытством. Он уже обжил угол за диваном, но выходил на открытое пространство только по двум причинам: голод и любопытство к человеческой еде. Артём, следуя какому-то древнему инстинкту, поставил на пол блюдце с водой и насыпал горсть печенья, которое само уже стало символом его застоя. Кот приблизился, обнюхал, смерил его взглядом, полным животного скепсиса, и начал есть. Медленно, с достоинством. Звук хруста печенья под крепкими зубами был на удивление громким в тишине. Это был звук простого, бесспорного потребления. Никакой метафизики. Голод значит нужна пища. Артём смотрел, завороженный. Это был первый за многие дни акт в его квартире, который имел безусловный, ясный смысл.

Он назвал его Циркулем. Не в момент озарения, а позже, когда кот, закончив трапезу, уселся вылизывать лапу, вытянув ее под прямым, идеальным углом. Он был инструментом, который, опираясь на одну точку под именем желудок, описывал безупречную окружность своих потребностей.

Но даже присутствие Циркуля не остановило Сдвиг. Он просто изменил фронт атаки. Если пространство можно было «поправить» стулом, а звуки пока были лишь фоновым шумом, то новая атака пришла откуда не ждали – из сна.

Артёму не снились кошмары. Ему снилась работа. Не абстрактно, а в мельчайших, гиперреалистичных деталях. Он снова сидел в кресле на совещании, чувствовал приятную тяжесть дорогого часового браслета на запястье, видел на экране слайд с графиком, который неуклонно полз вверх. Он произнес убедительную речь, и коллеги кивали, а в глазах начальника читалось одобрение. Он ощущал вкус утреннего кофе из фирменной кружки, запах дорогого парфюма Кати в ее волосах, когда она целовала его на пороге. Сны были такими яркими, тактильными, полными значимости, что пробуждение было не возвращением, а падением с высокой, сияющей башни в серую, безвоздушную трясину.