He knows where she runs

Nik Evraziy

He knows where she runs

Глава 1

Автор

Изабелла Конти всеми силами пыталась разбудить, видимо, уже мёртвого Арло. Она не думала – она просто действовала, повинуясь инстинкту, который оказался сильнее страха, сильнее обиды, сильнее всего, что было между ними. Её ладони хлопали его по щекам, оставляя красные следы на бледной, восковой коже. Пальцы впивались в плечи, трясли, не давая провалиться в эту пугающую, абсолютную тишину, которая уже начинала затягивать его черты. Она кричала, срывая голос, что скорая уже скоро, что нельзя, слышишь, нельзя оставлять её, нельзя умирать здесь, на её полу, в её доме, не закончив того, что они так отчаянно пытались начать заново. Она обещала ему всё, что угодно – прощение, тишину, даже себя – только дыши, только не закрывай глаза.

И в это самое мгновение, когда отчаяние достигло пика, когда воздух в лёгких закончился от крика, а слёзы застилали мир мутной пеленой, сквозь шум дождя и вой ветра прорвался звук. Сначала далёкий, едва различимый на границе слуха. Потом – нарастающий, неумолимый, пронзительный. Сирены. Множество сирен, разрезающих ночную мглу. Они приближались с пугающей скоростью, и в этом звуке было спасение. Изабелла рванула к двери. Ноги не слушались, подворачивались, но она бежала, спотыкаясь о собственную дрожь, о край ковра, о реальность, которая вдруг снова обрела очертания. Замок поддался не сразу – пальцы скользили по холодному металлу, мокрые от крови и слёз. Наконец щелчок, дверь распахнулась, и холодный, мокрый воздух ударил в лицо, смешиваясь с резким запахом бензина и медицины.

Врачи ворвались в дом, как десант – быстро, слаженно, почти без слов. Их движения были отточены, лица сосредоточены и непроницаемы. Они окружили тело Арло плотным кольцом, отрезав Изабеллу от него стеной из спин, затянутых в синюю форму. Она слышала только обрывки фраз: «давление не прощупывается», «каталка сюда», «раз, два, взяли». Слышала и не понимала. Слова распадались на отдельные звуки, теряли смысл, превращались в белый шум.

Изабелла прижалась спиной к холодному углу гостиной, вжалась в него, пытаясь стать как можно меньше, незаметнее, чтобы не мешать, чтобы не рассыпаться прямо здесь, на глазах у этих чужих, собранных людей. Её колени подогнулись, и она сползла по обоям, сдирая кожу ладонями о шершавую штукатурку. Глаза закрылись сами собой – не выдержали зрелища чужой крови на своём полу, чужой боли, ставшей вдруг такой родной, такой невыносимо личной. Она слышала, как его грузно перекладывают на носилки, как команды становятся резче, как что-то металлическое со звоном падает на пол и тут же подбирается. И не могла открыть глаза. Потому что если откроет – увидит, что его увозят. А если увидит – значит, это правда. Значит, это не кошмар, от которого можно проснуться.

Она не помнила, как оказалась на полу. Не помнила, сколько просидела там, сжимая собственные плечи и раскачиваясь в такт бешено колотящемуся сердцу. Очнулась только тогда, когда носилки с Арло уже выносили за порог. Его лицо, бледное, почти синее в неверном свете уличного фонаря, запрокинулось назад, рука безжизненно свесилась с края каретки, оставляя на снегу – нет, на мокром гравии – тёмные, быстро впитывающиеся капли. Изабелла смотрела, как эта рука удаляется, как её накрывают чьей-то курткой, как захлопываются тяжёлые двери реанимобиля, и не могла пошевелиться. Ноги отказывались слушаться, превратились в два неподъёмных, ватных бревна. А потом, когда вой сирены уже начал удаляться, в ней что-то щёлкнуло. Какая-то последняя, отчаянная пружина распрямилась, вышвыривая тело из ступора.

Она попыталась встать. Руки скользили по мокрому полу, ноги подкашивались, колени снова и снова ударялись о дерево. Она поползла. Не к двери – к нему. К свету, который уже растворялся в ночи, унося с собой всё, что ещё имело значение. Она ползла, сдирая кожу с ладоней, не чувствуя боли, не слыша собственных всхлипов. И чья-то сильная рука вдруг подхватила её под локоть, рванула вверх, ставя на ноги.

– Девушка, вы с ним? Едете? Быстро в машину!

Она не видела лица врача – только смазанное пятно и тёмные, усталые глаза. Кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её втолкнули в салон реанимобиля, усадили на узкую металлическую скамью, пристегнули ремнём, который показался ей удавкой. Вокруг сновали люди, руки в перчатках мелькали над телом Арло, что-то кололи, вставляли катетеры, зажимали раны. Она слышала всё будто сквозь толщу воды: голоса звучали глухо, искажённо, то замедляясь, то ускоряясь в странном, пульсирующем ритме. Мир за стеклянной дверью кареты скользил мимо чёрно-серой, размытой лентой. Фонари, деревья, перекрёстки – всё сливалось в один непрерывный, тошнотворный поток.

Изабелла смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они были красными. Не просто испачканными – а именно красными, липкими, с тёмными бороздками, засохшими в складках ладоней. Его кровь. Она въелась под ногти, пропитала швы на джинсах, оставила ржавые разводы на белой когда-то майке. Она не чувствовала запаха – только вкус. Солёный, металлический, чужой. Вкус его губ, которыми он просил её о поцелуе. Вкус прощания. Губы помнили холод его рта, безжизненную неподвижность, а потом – слабое, едва уловимое движение в ответ. Он боролся. Даже тогда, даже умирая, он боролся за неё. За то, чтобы вернуться.

– Прошу, Арло… – её губы шевельнулись сами, беззвучно, как молитва. – Пожалуйста…

Реанимобиль взвизгнул тормозами, разворачиваясь задним ходом к приёмному покою. Двери распахнулись, впуская внутрь холод и яркий, болезненно-белый свет больничных ламп. Носилки с Арло выкатили наружу, и она снова осталась одна. Сидела в пустом салоне, глядя на пятно крови на полу, и не могла заставить себя пошевелиться. Её вытащили почти силой, подхватили под руки и повели по длинному, бесконечному коридору. Она не сопротивлялась. Просто переставляла ноги, как заводная кукла, глядя прямо перед собой невидящим взглядом.

В коридоре было холодно. Пластиковые стулья вдоль стен, автомат с кофе, тусклый свет, пахнущий хлоркой и чужими болезнями. Её усадили на одну из скамеек, что-то говорили – она не слышала. Кивала, не понимая. Мир сузился до размеров операционной, за дверями которой сейчас решалась его судьба. Она слышала только отдалённый, приглушённый гул – голоса врачей, звон инструментов, монотонный писк аппаратуры. Эти звуки доносились будто из другой реальности, куда ей не было доступа. Она осталась снаружи. На холодной, неудобной скамье. Одна.

Изабелла медленно, как во сне, поднесла руки к лицу. Посмотрела на них. Кровь засохла, потрескалась, осыпалась тёмными чешуйками на бледную кожу. Она поднесла ладонь к губам – и снова почувствовала его. Холод. Металл. И то, последнее, отчаянное движение. Поцелуй, которым он цеплялся за жизнь. За неё.

– Он будет жить?.. – голос прозвучал хрипло, сломанно. Она обращалась к врачу, который проходил мимо, но слова застряли где-то в горле и вышли едва слышным, беспомощным шёпотом.

Врач остановился, посмотрел на неё – на эту обескровленную, перепачканную чужой кровью девушку, которая сжимала свои красные пальцы и смотрела куда-то сквозь него. Он пожал плечами. Стандартный жест, ничего не значащий. «Посмотрим», «всё в руках божьих», «мы сделаем всё возможное». Стандартные слова для стандартных ситуаций. Но эта ситуация не была стандартной. Ни для него, ни для неё.

Плечи дрогнули. Мир качнулся, поплыл, потерял очертания. Изабелла не почувствовала, как теряет сознание – просто вдруг перестала ощущать холод скамьи, свет ламп, тяжесть собственного тела. Она провалилась в густую, вязкую темноту, где не было ни крови, ни боли, ни его угасающего взгляда.

Её подхватили, уложили на каталку, увезли в пустующую палату. Врачи, дежурившие в приёмном покое, быстро осмотрели её, зафиксировали шок, потерю сознания на фоне острого стрессового расстройства. Поставили капельницу, укрыли одеялом. Кто-то вздохнул, кто-то покачал головой – обычная история, обычная девушка, обычный парень с ножевыми. Ничего особенного.

Но в операционной, всего в нескольких метрах от её палаты, разворачивалась совсем другая история. Там, под слепящим светом хирургических ламп, бригада реаниматологов и хирургов боролась за жизнь мужчины с множественными колото-резаными ранениями грудной клетки и брюшной полости. Они не знали его имени. Не знали, что он киллер. Что на его руках кровь десятков людей. Что он не имел права на вторую жизнь. Они видели только разорванные сосуды, повреждённые органы, критическую кровопотерю и едва уловимый, слабый пульс. Они делали свою работу – быстро, чётко, профессионально. Зашивали, переливали, ставили дренажи. Спасали.

Он попал в нечестную драку. Грязную, подлую, неравную. Трое, пятеро, семеро – он сбился со счёта, когда ножи пошли в ход. Но дело было не в количестве. Дело было в том, что они посмели. Посмели говорить о Белле. О её теле, о её голосе, о том, как они хотели бы «попробовать» эту сладкую девочку из кофейни, которая живёт одна в лесу. Он не думал. Он просто среагировал. Первый удар – челюсть. Второй – корпус. А потом сталь. Много стали, холода и боли. Он не звал на помощь. Он просто бежал. Не от смерти – к ней. Потому что знал: если умирать, то только глядя в её глаза. Только чувствуя её пальцы на своей коже. Только услышав свой голос, выдыхающий её имя.

Он сбежал. Истекая кровью, теряя сознание, цепляясь за верёвку и скользя по мокрой крыше. Он сбежал к Белле. Потому что за эти три года, полные тьмы, ярости и чужих смертей, она оставалась единственным светом. Единственной точкой навигации в бесконечном, ледяном океане. Он не просил спасения. Он просил прощения. И поцелуй. Один. Последний.

Но вот в последний ли раз? Хирурги молчат, реанимация – это лотерея. Его сердце останавливалось дважды за ночь. Дважды его возвращали разрядом дефибриллятора. И каждый раз, когда сознание на долю секунды прорывало заслон наркоза и боли, он видел её. Голубые глаза, мокрые от слёз. И губы, шепчущие его имя.

Возможно, это был очередной этап их истории. Тот самый поворот, где жертва и хищник меняются местами, а бумеранг, запущенный три года назад, наконец возвращается, чтобы врезаться точно в грудь. Белла узнает, каково это – сидеть в больничном коридоре и ждать, ждать, ждать, когда решается вопрос жизни и смерти. Когда ты бессилен, беспомощен и можешь только молиться – хоть в кого-то, хоть во что-то. Когда каждая секунда без вестей длится вечность, а каждый проходящий мимо врач – палач, выносящий приговор.

Жизнь – сложная штука. В ней нет чёрного и белого, только бесконечная гамма серого. В ней убийцы спасают честь своих женщин, а жертвы становятся спасителями. В ней поцелуй может стать последним, а может – первым. В ней боль – это плата за любовь, а прощение – единственный путь домой.

Бумеранг. Он всегда возвращается. И сейчас, рассекая холодный ночной воздух, он летел обратно. Вопрос был только в том, успеет ли Белла поймать его, прежде чем он разобьёт ей сердце окончательно.