Мистика Степи

Леля Немичева

Мистика Степи

Пролог

Город Элиста -удивительное место на земле. Осознание этого пришло ко мне спустя многие годы. А в пору моего детства это был просто небольшой, пыльный от степных ветров городок, где бок о бок жили и трудились люди самых разных национальностей. Летом ветер гонял по улицам перекати-поле, зимой степной холод пробирал до костей, а весной всё вокруг наполнялось запахом сырой земли и молодой травы.

О нём почти не слышали в большой стране, зато мы знали каждый его уголок, каждый переулок, хранящий тихие истории своих обитателей. Здесь всё было своим: и соседские разговоры через забор, и лай дворовых собак по ночам, и далёкий гул грузовиков на пыльной дороге.

Сегодня об Элисте слышали, если не все, то многие. Путешественники едут сюда, чтобы увидеть буддийские храмы и бескрайние степи, прочесть о её истории можно в путеводителях или статьях. Но я хочу рассказать вам не о том, что можно увидеть глазами или прочесть в книгах. Я хочу поведать мистические истории, услышанные мною за те годы, когда я жила там. Ведь в каждом уголке нашей необъятной родины под покровом обыденности таится своя магия, то, что не поддаётся научному объяснению и рациональному взгляду.

Эти истории мне рассказывали самые обычные люди: бабушка, друзья, случайные знакомые. Они говорили о них негромко, будто боялись спугнуть память или потревожить невидимое.

А уж верить им или нет, решать только вам.

Уточка и заговорённый клад

Рассказ 1

Как сейчас помню: печка тихо потрескивает, пахнет свежевыпеченным хлебом. Бабушка Анфиса шьёт на старой машинке «Зингер» той самой, что досталась в приданое ещё её матери. Игла постукивает в такт её словам. Я, устроившись на сундуке, мотыляю ногами и прошу:

– Бабушка, ну расскажи мне про свою Николаевку!

Бабушка была родом из Астраханской области. Сейчас это всего четыре часа езды от Элисты, а тогда мне казалось, что это самый что ни на есть край света, далёкий, таинственный, почти сказочный. Она поправляла очки, смотрела куда-то поверх моей головы, будто сквозь годы, и начинала…

– Ну, слушай. Об этом мне ещё моя мама рассказывала…

Приехала к ним в село молодая семья: муж с женой и ребёнком, мальчиком лет трёх. Купили они дом на краю села за бесценок. Никто не хотел там жить, место дурной славой пользовалось. А у семьи денег не было, вот и обрадовались цене, не стали к сплетням прислушиваться.

Стали обживаться. Всё вроде бы ничего, только с мальчонкой твориться неладное стало.

Муж днём в поле уходил, жена дома хозяйничала. Ребёнок при ней спокойный, послушный. Но стоило матери выйти во двор, а дел там, как водится в деревне, невпроворот, и как она возвращалась в избу, слышала отчаянный плач.

Сынишка, сидя на полу, весь красный от слёз:

– Зачем пришла? Опять ты мне уточку испугала!

И никак не унять его. Итак, каждый день.

Мальчик от переживаний даже кушать плохо стал, осунулся. Родители в тревоге. Ведь если верить ребёнку, стоило им выйти за порог, из-под печки вылезала уточка, красивая, ласковая, белая с золотистым отливом перьев, и играла с ним.

Конечно, в это сложно поверить. Детская фантазия безгранична. Но за ребенка становилось страшно.

Отец, соседи-мужики, даже печник, которого специально позвали, облазили печь со всех сторон. Никакой щели, ни хода, ни места, где могла бы спрятаться птица. Делали вид, что уходят, а сами в сенях прятались. Тишина. Только мышь где-то шуршит. Но стоило по-настоящему выйти во двор и спустя время вернуться, ребёнок снова рыдает.

Тогда соседки шёпотом подсказали адрес старушки- знахарки из соседней деревни.

Повезли мальчика.

Старушка приняла их спокойно, будто давно ждала. Выслушала, посмотрела на ребёнка долгим, внимательным взглядом и сказала:

– Внучек, в следующий раз, когда уточка вылезет, ударь её тихонько по крылышку.

– Не буду я обижать свою уточку! – заупрямился мальчик и прижал к груди кулачки.

Старушка только мягко улыбнулась:

– Уговорите сына. И всё у вас будет хорошо.

Родители уговаривали долго. А он ни в какую. Дорожил своим невидимым другом. Прошло несколько дней.

И вот однажды, когда мать с отцом хлопотали во дворе, они услышали пронзительный крик. Вбежали в дом, сын сидит на полу, весь в слезах:

– Послушался я вас… Ударил уточку… Она сразу пропала!

И в тот же миг из печи с грохотом вывалился большой кирпич, а за ним старый кувшин, доверху наполненный золотыми монетами.

Когда родители поехали благодарить старушку, та лишь покачала головой:

– Клад этот был заговорён. Мог явиться только ребёнку трёх-четырёх лет. Раньше в том доме таких детей не было, вот клад и гнал всех, не давал жить спокойно. А теперь и дом чист, и вам, хорошим людям, счастье.

Говорили, что семья вскоре переехала в Астрахань, и жизнь у них сложилась удачно.

Бабушка Анфиса закончила рассказ, убрала ткань из-под иглы и сказала тихо, но твёрдо:

– Вот так, внучка. Не всё в этой жизни видимо глазу. Но есть люди, ведающие им, и скрытое открывается, и другим дорогу подскажут. И всякая тайна открывается не по жадности, а по чистоте.

Она снова принималась за шитьё, игла мерно постукивала, а я сидела и думала о той уточке, что была не уточкой? и о кладах, что ждут своего часа под старыми печами.

И теперь мне кажется? Золото не прячется от людей. Оно открывается тем, кто не гонится за ним. Увидеть его может только чистое сердце. А мы гонимся. Смотрим, как живут богатые, и думаем, что счастье где-то там, за стеклом экрана. И потому не слышим своего дома. Не слышим своей печки. Не слышим тишины, в которой иногда говорят самые важные вещи.

Клад, который не давался жадным

Рассказ 2

Двор. Жара под сорок. Воздух дрожит над землёй, как кисель. Мне лет шесть. Дедушка с бабушкой в старом сарае наводят порядок. Ну, как наводят: бабушка яростно выкидывает вещи и ворчит на деда, зачем он сорок лет хранит этот хлам. Я кручусь под ногами, цепляюсь за каждую странную железяку, потому что в шесть лет любая ржавая дрянь – это сокровище.

– Ба, а что это такое? – обхожу странную деревянную штуковину, похожую на большое ведро без ручки.

– Что, что… Ступа это. – Бабушка даже не оборачивается, продолжая выкидывать из сарая какие-то тряпки. – Вот зачем она нужна? Сорок лет стоит, жалко ему выкидывать.

– СТУПА? – у меня глаза становятся размером с те самые вёдра, что стоят у крыльца. – Как у бабы Яги?!

– Ну, да. В ней зерно молотили. – Она наконец оборачивается, вытирает пот со лба. – Вот зачем это старьё теперь нужно?

– Деда-а-а-а! – ору я так, что куры во дворе, до этого мирно копавшиеся в пыли, с возмущённым кудахтаньем разлетаются кто куда. – Деда, посади меня быстрее в неё!

– Господи, – бабушка хлопает себя по лбу, оставляя там тёмный след от пыльной ладони, – да зачем?

– Как зачем?! Я хочу знать – удобно ли на ней летать было?!

– Вот, – дед высовывается из темноты сарая, – ещё одна ведьма растет. – И, недолго думая, подхватывает меня и заталкивает в ступу.

Мои воспоминания: Тесно, пахнет старым деревом и мышами. Совершенно неудобно. Заноза вот она, в палец впилась, зараза. Неужели баба Яга не могла чего-нибудь поудобнее подобрать? Корыто, например. В корыте и ноги вытянуть можно, и подушку подложить. Не ступа, а камера-одиночка какая-то.

Мои гениальные размышления прервало коромысло, которое бабушка с грохотом выкинула из сарая прямо мне под ступу.

– Деда-а-а, быстрей вытаскивай! Баба-а-а, дай вёдра мне, за водой на речку надо!

Речка, правда, была уже в то время по колено, но носит и сейчас гордое название, река Элистинка.

– Господи, убьёшься же! – Бабушка всплеснула руками, но в глазах уже заплясали смешинки.

– Нет! Мне надо!

Тогда к детям было другое отношение. Нас не пасли, не водили за ручку, не спрашивали каждые пять минут «Что ты хочешь?». Нам просто давали попробовать. И если выживал молодец значит будешь жить дальше.

Мне выдали два старых железных ведра, провели краткий инструктаж, уложившийся в одну фразу: «Просто не убейся». И со вздохом облегчения, хоть на полчаса тишины взрослые продолжили заниматься своими делами.

Мои воспоминания: это очень сложная схема. Первые пять раз я потерпела полное фиаско, которое вылилось в ободранные локти, сбитые коленки и одежду, мокрую с головы до ног так, будто я не воду носила, а купалась прямо в ведрах. Коромысло норовило соскочить с плеча, вёдра раскачивались, расплёскивая драгоценную влагу, и я проклинала всё на свете. Но я была упёртым ребёнком. Методом проб и ошибок, синяков и ссадин я вывела-таки правильную формулу: воды должно быть поровну в обоих вёдрах и только на донышке. Осторожно цепляешь один край коромысла, и… главное не разбалтывать. Потом, затаив дыхание, медленно, очень медленно цепляешь второе ведро. И дальше самое страшное. Идти. Не спотыкаясь, не раскачивая вёдра, не вертя головой и лучше вообще не дышать. Только так, ценой нечеловеческих усилий, можно за месяц наносить воды на одну кастрюлю борща.

И вот я иду. Солнце палит макушку так, что мозги, кажется, плавятся. Вёдра позванивают в такт шагам. Из-под пяток пыль взлетает столбом я как маленькая волшебница, несущая живительную влагу. И я герой. Покоритель коромысла и реки Элистинки. Повелитель ступы и будущая знаменитая лётчица-испытательница транспортных средств бабы Яги. Вода плещется, но я держусь. Ещё немного и я донесу.

А из сарая доносится ворчание бабушки и заразительный смех деда. И этот день кажется бесконечным, как сама степь, а жизнь ясной и правильной, как вода в ведре, которую всё равно расплескаешь за три шага до порога.

Вечер. После жаркого дня и баньки, пахнущей дымом, берёзовым веником и горьковатыми степными травами, бабушка смазывает мои ободранные коленки зелёнкой. Я шиплю, дёргаюсь и готова лезть на стену щипет так, будто туда соль сыплют.

– Бабушка, расскажи ещё что-нибудь, а то щиплет эта зелёнка, сил нет!

– Да я тебе сто раз уже всё рассказывала. – Она дует на коленку, но легче не становится.

– Ну, ба-а-а…

– Ладно, – вздыхает она, макая ватку в пузырёк. – Дед мой рассказывал. Пастух он был хороший, самый лютый бык его слушался. Село наше было большим, но все друг друга знали, и все были друг за друга. Как одна семья. А началось всё с того, что предка нашего, Николая Ермолова, ещё при царе из Сибири в кандалах привезли и выкинули здесь на вечное поселение. Голый край, степь, ветра выживай как хочешь. На том месте он сначала хутор построил Николаевкой его и назвали, а потом оно разрослось, людьми обросло. Полсела до сих пор Ермоловы, все друг другу хоть дальняя, да родня.

Жила в ту пору в нашем селе одна наша дальняя родственница. Два сына и дочь у неё были. Жили они богато, крепко, зажиточно. Но характер у неё был скверный, скупой да злой. Жадность если поселилась в душе ничем не вытравишь. Так вот, младший сын её, загулял с молодой служанкой, что в их доме работала. И та забеременела от него. Родственница наша, как узнала, взбеленилась. Позор, срам, неподобающая партия. Девочку ту выгнала в чём была, а сына в Астрахань отправила и там женила на богатой купеческой дочке. Служанка в родах умерла. Роды тяжёлые, врачей нет, помощи нет, одна в чужом углу и отошла. От новорождённой девочки все отказались и отец, и его родня, и та, другая семья. Её забрали в приют. Так и росла сиротой при живом-то отце.

Время шло. Дети той женщины выросли, разъехались кто в Астрахань, кто дальше. А сама она умерла в одиночестве, в пустом доме. Дом её стоял сначала заброшенный, дети потом наезжали, разобрали его по брёвнышку, искали золото, что мать, по слухам, припрятала. Долго искали, перерыли всё, каждый угол. Не нашли.

А дом моего деда был как раз напротив этих развалин. И вот года через три после смерти старухи видит он стала по ночам свеча гореть в том пустом доме. Нет там никого, а свет есть. Точно призрак ходит с огнём, из комнаты в комнату бродит по остаткам дома. Смекнул дед знать, золото припрятанное наружу просится. Взял он лопату и пошёл проверить.

Заходит в дом темно, сыростью пахнет, мыши шуршат. А свеча в другом углу горит. Он туда она будто от него уходит, дальше. Понял он, заговорила старуха клад на кого-то другого. Не ему его брать, не по крови.

Передал он в Астрахань весточку детям её мол, золото ваше тут, в доме, вас ждёт, а меня не пускает. Те обрадовались, приехали. И началось: кто только ни приходил с лопатой сыновья, дочь, внуки, свеча горит, но убегает, не даётся. Никак не подпускает. Плюнули они, перестали ездить далеко, хлопотно, да и видно, не судьба добыть это золото.

А свеча всё горела каждую ночь. Селяне уже боялись мимо ходить пугало всех это одинокое пламя в пустом доме, что загоралось ровно в полночь и бродило до рассвета. Стали поговаривать, что нечисто там, что душа старухи неупокоенная мается.

Тут мой дед и вспомнил про ту девочку, которую когда-то в приют сдали. Внучку той самой старухи. Кровь-то её, хоть и не признанная. Нашёл он её через знакомых, через людей добрых, уговорил приехать мол, может быть, твоя доля там осталась. Может, тебя свеча подпустит.

Приехала она уже взрослая женщина, с усталыми глазами, жизнь её потрепала порядком. Зашла в дом, а свеча вдруг ярче разгорелась, так, что всё кругом осветило, будто солнце заглянуло. Подошла она к ней, а та не убегает, а стоит и словно показывает, где копать. И выкопала она из-под порога, из самой земли, трёхлитровую банку, полную золотых монет, колец, серёг старинных.

В селе все вздохнули с облегчением, свеча больше не горела. И дом тот разобрали до конца. Клад достался той, кому был предназначен не из за жадности, не по расчёту, а по праву крови и по праву сердца. Той, кого когда-то не пожалели, а она пришла и забрала своё.

А бабушка моя, заканчивая рассказ, прижимала меня к себе и добавляла уже шёпотом, в темноту:

– Вот так, внучка. Не всё в жизни решает сила да богатство. Иногда сама правда находит того, кто её заслуживает. И свеча та ждала. Годами ждала, когда наконец-то приедет та, кого обидели, и заберёт то, что по праву её. А чужим не давалась.

И выключала свет, оставляя в комнате только тихий шёпот ночи за окном да мои разбитые коленки, которые теперь уже почти не щипало. Потому что рядом бабушка. Потому что свеча больше не горит. И тут впервые в жизни я, наверное, задумалась: а вдруг судьба вообще редко бывает удобной? Может, лететь приходится в тесноте, с занозой в пальце и всё равно лететь? Потому что справедливость она есть. Даже если ждать её приходится годами.