Нелли Шульман.

Вельяминовы. За горизонт. Книга вторая



скачать книгу бесплатно

– Мы можем послать бойца с рацией в лес, вызвать с перевала подкрепление… – парень был старше Саши всего лет на пять:

– Но я не пойду служить в армию, – с сожалением подумал юноша, – то есть пойду, но не в регулярную. После академии меня возьмут на оперативную работу… – он вспомнил о товарище Саломее:

– Она говорила, что преподает в Москве. Я хотел все закончить, но, наверное, не стоит. Мы с Машей поженимся только через пять лет, а пока надо… – он отогнал от себя эти мысли:

– Думай о деле. Либо в избушке шпионы, либо Маша. Очевидно, что внутри люди… – над трубой, в чистом небе, вился легкий дымок. Саша помотал головой:

– Нельзя терять времени. Нас больше, они не уйдут. Только надо запретить бойцам стрелять… – Саша боялся, что шпионы заметят движение в лесу. Резко затрещал автомат, кто-то крикнул:

– Уходят, они уходят… – приподнявшись, Саша заметил темную тень, бегущую по заснеженной прогалине, к лесной чаще:

– Брать только живыми, – заорал лейтенант, – половина взвода в погоню, половина остается здесь… – над головой просвистела граната. Земля словно вздрогнула, на Сашу посыпался снег. Дверь избушки, слетев с петель, упала на покосившееся крыльцо.

Лейтенант скомандовал: «За мной!».


Маша бежала, не разбирая дороги, тяжело дыша. Белокурые волосы растрепались, по лицу лился пот. Ноги, в больших ей валенках Ивана Григорьевича, проваливались по колено в свежие сугробы, скользили по насту. Под аккуратно подшитыми подошвами трещали сучки и шишки.

Поднимаясь с узкой лавки, чтобы сходить по нужде, она натягивала именно эти валенки, прохудившиеся под коленом, высокие, из потрепанного войлока. Даже с тридцать девятым размером обуви, в двух шерстяных носках, валенки были ей велики.

Шум застал Машу сидящей на корточках над жестяным ведром. Ей было неловко принимать помощь пожилого человека, но Иван Григорьевич отмахнулся:

– Дело житейское, Мария. Твой отец тебя моим заботам препоручил, ничего страшного… – услышав топот старика, Маша едва успела натянуть ватные штаны. Князев швырнул ей серую телогрейку и холщовый мешок:

– Беги. Антихристы явились, я их задержу… – она даже не смогла открыть рот. Князев вытолкал ее на зады избушки, к укрытым на зиму грядкам овощей, к укутанным мешковиной ульям: «Беги!». Маша слышала выстрелы:

– Кажется, взрыв прогремел… – сердце колотилось, – Господи, Иисусе, позаботься о рабе Твоем, иноке Иоанне… – Маша боялась подумать о том, что могло случиться с отцом и дядей:

– Их могли арестовать, расстрелять на месте. Их считают шпионами, врагами советской власти… – Маша зажала в руке крестик и кольцо:

– Иисус такого не допустит. Я едва увидела отца, едва с ним познакомилась, едва узнала о настоящей семье. Господь больше никогда не разлучит нас… – она поняла, зачем Князев бросил ей телогрейку, вместо заграничной, яркой куртки:

– Сейчас ночь, я стану незаметной. И днем в сером ватнике меня никто не увидит… – мороз обжигал непокрытую голову, влажные волосы слиплись сосульками.

Маша ожидала, что среди отряда, окружившего скит, окажется Гурвич:

– Он выжил, такие всегда выживают. Проклятый лжец, предатель, убийца, как его дед, Горский… – девушку затошнило, – лучше я умру, чем позволю антихристу приблизиться ко мне. Я больше не хочу иметь ничего общего с бесовской властью… – она с отвращением думала о комсомольском значке, о пионерском галстуке Марты, о доме Журавлевых, на берегу Волги, собрании сочинений Ленина в библиотеке, и тяжелом столовом серебре:

– Пять лет назад они рыдали, когда умер Сталин, а теперь он… – Маша не могла назвать Журавлева отцом, – выступает на партийных конференциях, осуждая культ личности. Они лицемеры, страна построена на лжи, в СССР нет ничего честного… – Маша понимала, что все честные люди сгинули в лагерях:

– Как отец Алексий, как матушка Вера. Или еще раньше, на гражданской войне… – Князев с ней о таком не говорил, но Маша предполагала, что старик воевал против большевиков:

– Его не тронут, ему идет восьмой десяток, – уговаривала себя девушка, – но ведь у него нет ни одного документа… – Князев объяснил, что в Куйбышеве пользовался поддельным паспортом:

– Сейчас у меня никаких бумаг не осталось, – признался старик, – когда я к людям хожу, – он усмехнулся, – я себя веду осторожно. Верующие мне помогают, собирают припасы. Вокруг лагерные края, люди здесь болтать не приучены… – валенки обожгла ледяная вода ручейка.

За спиной Маши загремели выстрелы, грубый голос велел:

– Стой, кому сказал, иначе получишь пулю… – Маша не собиралась подчиняться:

– Антихристы мне больше не страшны, – она сцепила зубы, – мне защитой Иисус, Богоматерь и моя святая покровительница, Мария Вифанская, сестра праведного Лазаря… – Иван Григорьевич рассказал Маше, что ее отец, словно Лазарь, восстал из мертвых:

– Его все похоронили, – вздохнул старик, – жена его, Марфа Федоровна, с Петром Михайловичем повенчалась, он погибнуть успел, а твой отец все в забытье лежал. Молитвами праведников он обрел память, отыскал жену… – над головой просвистела пуля, Маша быстро нагнулась. Она знала, что осталась единственным свидетелем случившегося на перевале:

– Они боятся, что я начну говорить… – девушка облизала пересохшие губы, – пусть меня объявят сумасшедшей и запрут в больнице, как Зою, однако они все равно боятся… – Маша подумала о пути в Свердловск, под конвоем, о допросах, о закрытом санатории:

– Он, то есть Журавлев, не позволит меня посадить в тюрьму, но мне придется молчать до конца дней моих, молчать и притворяться. Придется делать вид, что они мои родители, придется потерять отца… – девушка разозлилась:

– Никогда такого не случится… – выбираясь на берег ручейка, она неловко подвернула ногу. Мешок отлетел в сторону, Маша растянулась на снегу. Тяжелое тело грохнулось ей на спину, запахло потом и дешевым табаком:

– Сука, мерзавка, – он ударил Машу головой о наст, – я тебе покажу, как от нас бегать. Ребята отстали, у меня с тобой будет короткий разговор… – пальцы зашарили под ватником, он рванул вниз Машины брюки. Из носа девушки потекла кровь, щеки расцарапал снег:

– Ноги раздвинь, – прошипел он, – и не ори, все равно тебя никто не услышит… – за его возбужденным дыханием Маша не заметила шороха сверху. На ее растрепанные волосы посыпался снег, темная тень ловко спрыгнула с дерева. Солдат сдавленно закричал, на Машу брызнуло что-то горячее:

– Кровь, это кровь… – в голове загудело, девушка потеряла сознание.


Саша Гурвич видел таких стариков только на дореволюционных картинах, в Русском Музее и Третьяковской галерее. Он, с трудом вспомнил название толстого одеяния, подпоясанного грубой веревкой:

– Армяк. Ему лет семьдесят, не меньше. Он тайный верующий, у него иконы в углу… – седая голова старика почти касалась низкой крыши сруба. Пахло свечным воском, сухими травами и медом. На узкой лавке валялся заграничный, яркий спальный мешок. Краем глаза Саша заметил на тощей подушке, в холщовой наволочке, несколько белокурых волос:

– Здесь была Маша, – понял юноша, – но иностранные шпионы тоже были. Они оставили вещи… – солдаты внутренних войск, вытащив рюкзаки на крыльцо, потрошили багаж при свете фонариков. Саша увидел в подслеповатом окошке зеленоватый огонек рации:

– Сейчас приведут Машу… – он был больше, чем уверен, что девушка убежала в лес, – мы свяжемся с товарищем Котовым, доложим об успехе операции. То есть частичном успехе, шпионы еще не пойманы. Но за нами пришлют вертолет на перевал, а в Свердловске осколок древней жизни все расскажет… – осколок древней жизни пока упорно молчал, не сообщив даже своей фамилии.

Саша коснулся замазанной йодом царапины от камня, на немного ноющей щеке. Зашивать рану не потребовалось, но врач на перевале предупредил его, что останется небольшой шрам:

– До свадьбы заживет, как говорится, – улыбнулся доктор, – шрамы только украшают мужчину, офицера… – Князев вспомнил шрам, на небритой, в седоватой щетине, щеке Горского:

– Парень его родня, – понял Иван Григорьевич, – только он светловолосый. Он даже голову вскидывает похоже, и вообще, словно я смотрю на красного дьявола, но моложе того, что мы бросили в паровозную топку… – Князев искренне надеялся, что Маше удалось убежать:

– Господь о ней позаботится, она не сгинет среди советской тьмы… – он молился, чтобы отец и дядя Маши не появились у скита именно сейчас:

– Они спасутся, найдут друг друга. Я рассказал Марии, как искать скит Спасова согласия… – обитель стояла в глухой тайге, неподалеку от высочайших вершин Урала, на склоне горы Денежкин Камень. Князев скрыл вздох:

– Они выберутся на свободу, но мне нельзя попадать в руки антихристов. Своей волей я ничего не расскажу, но псы ни перед чем не остановятся. Нельзя подвергать опасности невинных людей, надо молчать… – напомнил себе Князев. Шагнув вперед, Саша решил сделать еще одну попытку:

– Товарищ, – увидев, как передернулся старик, юноша запнулся, – товарищ, – повторил он, – поверьте, мы не желаем вам зла. СССР не запрещает своим гражданам отправлять религиозные культы, ходить в церковь… – под иконами трепетал янтарный огонек лампады, – но у вас в… – Саша забыл слово, – в общем, в комнате, хранились вещи иностранного производства. Должно быть, хозяева представились туристами, или охотниками… – по нехорошему огоньку в серых глазах старика, Саша понял, что отшельник отлично знает, о ком идет речь:

– Никто ему лапши на уши не вешал. Он знал, что имеет дело со шпионами, но смолчал, не пошел в милицию… – до ближайшей милиции, в деревне Вижай, было двое суток пути, но это к делу не относилось:

– Был бы он честным советским гражданином, он бы нашел способ сообщить о подозрительных визитерах… – Саша разозлился, – какого черта я с ним вожусь? Ясно, что он, как и его гости, враг советской власти. Но Маша наверняка ни о чем не знала. Она пришла сюда случайно… – фитиль лампадки зашипел, Саша откашлялся:

– От имени органов порядка, у нас не остается другого выхода, гражданин, кроме временного вашего задержания до установления личности… – приоткрыв дверь, Саша высунулся наружу:

– Товарищ лейтенант, – услышал Князев, – надо его арестовывать, нечего с ним церемониться… – Иван Григорьевич взглянул на лампадку:

– Марию пока не нашли, ее родню тоже. И не найдут, я уверен, тем более, что я буду молчать… – он вспомнил, что Горский тоже молчал:

– Он только в топке заговорил, то есть закричал. Он звал Анну. Петр Михайлович сказал мне, что это его дочь… – Князев незаметно посмотрел на юношу, – но, значит, у него было и другое дитя, моя дальняя сродственница, Лизавета. Волк говорил, что она погибла. Мальчик, наверное, ее сын. Сразу видно, что он родился в СССР… – парень стоял спиной к нему.

Князев спокойно потянулся за лампадкой:

– Вот оно как выходит… – подумал старик, – Господь все помнит, и тебе припоминает. Прости мне, Иисус, мои прегрешения… – Саша не понял, как все случилось. Зазвенело разбитое стекло, по выскобленным половицам заплясал веселый огонь.

Князев, подняв руки, шагнул в пламя. Языки ползли по валенкам и ватным брюкам. Вспыхнул армяк, затрещала седая борода:

– Ты встретишь смерть в огне и пламени, – загудел гневный голос в голове Саши, – ты и потомство твое, по мужской линии, пока стоит небо и земля… – юноша рванулся к Князеву:

– Надо потушить его. Он фанатик, вроде самосожженцев, противившихся петровским реформам. Надо сбить огонь, позвать на помощь. Нет, все бесполезно… – пламя гуляло по стенам, пожирало иконы. Князев, рухнув на колени, превратился в огненный клубок.

Ватник Саши занялся. Сорвав телогрейку, обжигая ладони, юноша бросился в задымленный коридор. Над просевшей крышей скита взвился столб пламени.


Рыжая лиса, ежась от мелкого снежка, обнюхивала залитые креозотом шпалы. Задувал северный ветерок, рельсы поблескивали в сумрачном свете зимнего полудня. Сухо шелестели голые кусты на окраине леса. Над деревянной будкой, на короткой платформе, раскачивалась жестяная вывеска: «Разъезд 135».

Лиса знала, что потом пару часов не сможет мышковать, из-за резкого запаха, однако вдоль линии часто попадалась скомканная бумага, с заманчивыми, свежими отбросами. Зверьку повезло и в этот раз. Лиса ухватила обглоданную куриную ножку с остатками мяса.

Пассажирский поезд из Приобья в Свердловск проходил по линии два раза в сутки. В остальное время по ветке гнали груженые товарняки. Из Приобья, по зимняку, проложенному по льду Оби, припасы везли в отдаленные деревни. Летом по реке ходили баржи. Обратно в Свердловск вагоны пускали порожняком.

Держа в зубах косточку, лиса прислушалась. Зверь хорошо разбирал отдаленный гул. Не дожидаясь поезда, порскнув в кусты, она исчезла из вида. Показавшись из-за поворота, товарняк замедлил ход. Разъезд 135 выстроили, как техническую остановку. Под навесом отродясь не водилось ни кассы, ни скамеек. Машинисты коротали здесь время, дожидаясь встречного поезда. До первой крупной станции, Ивделя, оставалось еще три часа дороги.

Товарняк дернулся, подъезжая к платформе, лязгнула плохо пригнанная дверь вагона. Внутри гулял стылый ветер, над щелястым полом носились стружки. Состав остановился, дверь отъехала в сторону. Машинисты, покуривавшие со стаканами чая в теплой кабине, не заметили легкого движения среди кустов, под откосом пути.

Серая фигура, в плохоньком ватнике и армейской ушанке, шмыгнула по обледенелому гравию. Уцепившись за край вагона, подтянувшись тренированным движением, человек кинулся в самый темный угол. Свернувшись в клубочек, Маша прижала к себе холщовый мешок:

– Надо закрыть дверь, но не сейчас, а когда поезд тронется. Хотя вряд ли здесь есть путевые обходчики, кругом тайга… – ушанка слетела на пол. Маша провела замерзшей рукой по кое-как обрезанным, торчащим клочками волосам.

Она очнулась от пробиравшегося под ватник холода, металлического запаха свежей крови. Открыв глаза, Маша уперлась взглядом в темные, прихваченные холодом куски мяса, прямо перед ее носом. Ветер гонял по снегу выстриженные, белокурые пряди, голову сковало морозом. Неподалеку лежала армейская ушанка и ее холщовый мешок.

Не желая думать о том, что разбросано вокруг, Маша осторожно приподняла шапку. На криво оторванном куске армейской карты химический карандаш отметил точку: «Разъезд 135». Лиловая черта шла вдоль ветки железной дороги. Рядом, еще детским почерком, написали: «БЕГИ».

Маша потрогала голову:

– Мне отрезали косы ножом… – складной нож, она обнаружила в мешке, с ржаными сухарями и медовой сотой, от Ивана Григорьевича. В стальной фляжке плескался остывший чай с травами.

Маша поняла, что случилось с напавшим на нее солдатом. Она поднялась, покачиваясь:

– Выглядит так, словно меня убили, – подумала Маша, – все решат, что на меня напали беглые зэка, или оно… то есть это… – Маша не знала, кто ее постриг и кто оставил записку:

– То есть знаю, – она забилась дальше в угол, – оно человек, или когда-то было человеком… – от солдата не осталось ни головы, ни рук с ногами, ни одежды с полевой сумкой:

– Только ушанка… – девушка нахлобучила шапку на голову, – но как я теперь найду папу…

Она вспомнила серый столб дыма, поднимавшийся над рассветным лесом, отдаленные выстрелы, раздающиеся в чаще, зеленую ракету, повисшую над верхушками елей. Маша не собиралась больше рисковать:

– Что бы ни случилось в скиту… – шлепая валенками по снегу, она перекрестилась, – мне туда возвращаться нельзя. Папа нашел меня один раз, найдет и во второй, я верю. Или я его отыщу, Господь Бог мне поможет. Пока надо спрятаться, затаиться, добраться до скита… – Маша намеревалась спрыгнуть с поезда, не доезжая крупного города, Серова:

– Ветка одна, – она достала из кармана ватника клочок карты, – я не собьюсь с пути. Я никогда больше не стану блуждать во тьме. Я буду молиться за папу, за Ивана Григорьевича, за нашу семью. Я верю, что Иисус позаботится обо мне…

Маше надо было попасть в Карпинск. Кафедральный собор бывшего Богословского горного завода большевики разорили, но, по словам Князева, в разрешенной Казанской церкви служил надежный священник:

– Он снабжал Ивана Григорьевича провизией… – Маша, устало закрыла глаза, – он меня приютит на первое время, укажет мне путь к скиту. Антихристы мне не помеха. У меня своя дорога, я никогда с нее не сверну… – запустив руку под воротник свитера, она зажала в ладони крестик и семейное кольцо:

– Даже если я пройду долиной смертной тени, я не убоюсь зла, потому что Ты со мной… – колеса товарняка стучали, Маша шевелила губами, – я пребуду в доме Господнем многие дни… – состав пошел на юг. Красные огоньки поезда исчезли в предвечерней тьме.

Свердловск

Врачи позволили Саше не ложиться в госпиталь. Юноша получил только легкие ожоги на спине. По уверениям докторов, к возвращению в Ленинград, в училище, он должен был полностью оправиться. Встречая его в аэропорту с военным конвоем, товарищ Котов сказал:

– Поживешь на дачах, пока суд да дело… – он осторожно обнял юношу, – время появления группы еще не пришло, никто не забил тревогу…

Погибший Дятлов собирался двенадцатого февраля отправить телеграмму из поселка Вижай, в Свердловск, а пятнадцатого приехать в город:

– Сегодня только десятое, – из кухни коттеджа доносился веселый свист товарища Котова, – еще никто ничего не заподозрил… – поверх шахматной доски и учебника испанского языка лежала сложенная «Правда»:

– Фидель Кастро назначен главнокомандующим вооруженными силами Кубы… – Саша вздохнул:

– На Кубу меня никто не пошлет, по крайней мере до окончания академии. Жаль, хотелось бы получить практику в языке, поработать с тамошними товарищами… – он думал о Кубе, избегая размышлять о грузе, доставленном с ним с перевала на вертолете. Багаж шпионов отправляли в Москву для экспертизы. В полете Саша не смотрел в сторону оцинкованных ящиков, громоздившихся в углу машины:

– От старика остались одни угли, а от Маши почти ничего… – горло перехватывало слезами, – я виноват, что она погибла. Надо было не возиться с мерзавцем, а сразу отправиться за ней. Но старик мог знать, куда делись подручные Холланда… – о двоих сбежавших диверсантах пока ничего слышно не было. У пепелища избушки расположили временный лагерь. Солдаты обыскивали округу:

– Со всей осторожностью, – вспомнил Саша, – они решили, что на Машу напали беглые зэка. Но я знаю, что случилось на самом деле… – юноша сначала хотел поинтересоваться у товарища Котова, кто такая пионерка Иванова:

– Бесполезно, – Саша смотрел в спокойные, темные глаза, – он мне ничего не скажет. Он мне сочувствовал, но видно, что Маша для него только косвенный ущерб, как говорится. Но что делать, если это действительно так? Он, скорее всего, давно выбросил часы…

Саша был прав. Хронометр пионерки Ивановой полетел с моста на дно Исети. Наум Исаакович велел остановить лимузин на набережной реки:

– Охрана ничего не заподозрит… – он искоса взглянул на парней, – я решил прогуляться пешком, погода хорошая. И вообще, я сейчас на коне, что называется… – Шелепин, правда, ждал от нег новостей о поимке Волкова и полковника Горовица. Эйтингон сунул руку в карман кашемирового пальто:

– Не все сразу. Его светлость расскажет нам, куда делись остальные. Если он начнет запираться, у нас есть соответствующие средства… – по распоряжению главы Комитета арестованного пока держали на снотворных. Дойдя до ближайшей полыньи, Эйтингон незаметно опустил руку за чугунные перила. Черная вода булькнула, он улыбнулся:

– Пионерки Ивановой больше нет, ее никогда не было… – по распоряжению Шелепина, все документы Принцессы отправили в закрытый архив Комитета, – и студент Гуревич тоже никогда не существовал… – в политехническом институте должны были позаботиться о бумагах Саши, – кто владеет прошлым, тот владеет будущим…

Наум Исаакович еще не упоминал Шелепину о звонке детям. Следя за кофейником на плите, он взглянул в окно:

– Не стоит торопиться, его светлость пока не пришел в себя… – над черепичной крышей аккуратной бани вился дымок, – надо подождать, когда у нас появятся первые признания… – Шелепин разрешил участие Саломеи в допросах. Наум Исаакович вдохнул сладкий аромат коричневого сахара:

– Посмотрим, как дело пойдет. Надеюсь, что Принцесса сдохнет в тайге, или ее пристрелят солдаты… – судя по гибели Маши Журавлевой, девчонка еще была жива:

– Ненадолго, – уверил себя Эйтингон, – а мальчику я сказал, чтобы он не винил себя. Никто не мог предугадать такого исхода… – председатель Комитета лично летел к Журавлевым, чтобы сообщить им о трагической смерти дочери. Эйтингон потянулся:

– Комсомольский вождь будет меньше болтаться под ногами и раздавать указания… – он зевнул, – хотя против некоторых его распоряжений я ничего не имею, даже наоборот… – Саше из-за ожогов баню запретили. Науму Исааковичу пришлось париться одному:

– То есть в приятной компании, – усмехнулся он, – охранники за мной не потащились. Надо позвонить начальнику обслуги, пусть и сегодня пришлет горничную… – черный телефон на стене кухни затрещал. Сняв кофе с плиты, Эйтингон взял трубку: «Слушаю».

Зайдя с подносом в гостиную, он застал мальчика над учебником:

– Молодец, – ласково подумал Эйтингон, – не оставляет языка. Я с ним поговорю насчет Невесты, когда он оправится. Видно, что он считает себя ответственным за смерть Журавлевой… – о полете в Куйбышев мальчик, тем не менее, ничего не говорил:

– Он понимает, что такое никогда не разрешат, по соображениям безопасности… – Эйтингон поставил кофе на стол, – ничего, у Журавлевых есть Марта, ей всего восемь. Никто ее ни в какие походы не отпустит… – он потрепал Сашу по светловолосой голове:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16