Нелли Шульман.

Вельяминовы. За горизонт



скачать книгу бесплатно

– Она не двигается, не говорит, не выпускает иконы, – Журавлев вздохнул, – понятно, что мы никогда больше о ней не услышим… – из воронка выгружали закрытые носилки.

Бывшие коллеги, из местной госбезопасности, сообщили Журавлеву, что, кроме ареста медсестры, милиция начала проверки на улице Чкалова и в прилегающих переулках:

– Они будут раскручивать дело, искать сообщников медсестры, среди прихожан городских церквей… – Журавлев не сомневался, что никаких сообщников у пожилой женщины нет:

– Она сама тоже виновата только в том, что ходила в храм, и молилась… – носилками занялись прилетевшие на ТУ-104 солдаты, в форме внутренних войск:

– Врач там имеется, – Журавлев прищурился, – интересно, куда ее везут… – он понимал, что никогда этого не узнает. Допив кофе, он прислонился лбом к холодному стеклу:

– Но, как сказал первый секретарь обкома, Москва не потерпит нерасторопности. Они хотят устроить процесс верующих, в преддверии областной партийной конференции… – Журавлев бросил взгляд на отрывной календарь, на стене диспетчерской:

– Шестое января. День рождения героини французского народа, борца с самодержавием, Жанны Д’Арк… – генерал подумал:

– О Жанне тоже говорили, что она сумасшедшая. Она заявляла, что видела ангелов и Бога, что призвана свыше, для своей миссии. Сейчас ее бы сгноили в клинике для умалишенных, а тогда отправили на костер… – Журавлев предполагал, что и Зоя, не моргнув глазом, пошла бы в огонь, за веру:

– И медсестра, пока молчащая, тоже не дрогнет… – на поле разворачивался ТУ-104. Журавлев подавил желание поднять трубку телефона и связаться с пилотами:

– Бесполезно, никто меня не послушает. Я не рискну должностью и семьей ради разговора с сумасшедшей. Тем более, она и не разговаривает… – Михаил Иванович хотел выяснить что-то о графине Марте:

– Чушь, суеверия, – рассердился он, – Зоя ничего о Марте не знает, и не узнает. Я только напрасно потеряю время… – он переждал знакомое, тоскливое чувство, внутри:

– Оставь, графиня Марта, скорее всего, давно мертва. Наша Марта похожа на нее, вот и все… – красные огни реактивного самолета пропали во тьме. Ветер бросал в окно диспетчерской мокрые хлопья снега. Журавлев вспомнил:

– Марта грустит, при такой погоде. Странно, она должна была привыкнуть к ненастью, на севере… – надев штатское пальто, с меховым воротником, он набрал трехзначный номер военного гаража: «Подавайте мою машину».

Серебряная ложка опустилась в чашку со свежей ряженкой. Уютно пахло овсянкой, сваренной на сливках, румяным беконом, поджаренным хлебом.

По воскресеньям Журавлевы завтракали с детьми. В полукруглом окне ротонды виднелся белый лед, на широкой Волге. Ветер трепал алые флаги, украшавшие фонарные столбы, на гранитной набережной.

Марта, в домашнем, синем платье, с аккуратным фартучком, одной рукой орудовала ложкой. Девочка перелистывала тяжелый том Большой Советской Энциклопедии, на крахмальной скатерти.

Вчера вечером, когда генерал Журавлев вернулся из командировки, Маша, за семейным чаем, играла на фортепьяно.

Наталья заметила:

– Марта, преподавательница говорит, что у тебя тоже хороший слух. Может быть, ты начнешь учиться музыке… – девочка насупила высокий лоб:

– Только не на фортепьяно, мама Наташа. Я почитаю энциклопедию, выберу инструмент… – Наташа надеялась на скрипку или виолончель:

– Будет очень красиво, семейный дуэт… – облизав ложку, Марта помахала ей:

– Нашла! Я буду играть на терменвоксе… – девочка прочла:

– Управление звуком инструмента происходит в результате свободного перемещения рук исполнителя, в электромагнитном поле, вблизи двух металлических антенн… – Марта, изящно, отпила какао:

– Изобретатель инструмента, товарищ Термен, встречался с Владимиром Ильичом. Товарищ Ленин предложил, чтобы кремлевские куранты тоже управлялись электромагнитным полем… – зеленые глаза девочки заблестели:

– Представляете, Владимир Ильич сам играл на терменвоксе… – с Владимиром Ильичом было не поспорить, но Наталья вздохнула:

– Где нам взять такой инструмент, милая… – Марта, небрежно, отозвалась:

– Я сама его построю, разумеется. Интересно, где сейчас работает товарищ Термен…

Генерал Журавлев отлично знал, где трудится бывший зэка Термен, переехавший из нью-йоркской студии на Лубянку, а оттуда, на Колыму. Термена, обеспечивавшего легальную крышу для резидентуры советской разведки в Нью-Йорке, арестовали в тридцать девятом году, отозвав его в СССР. Инженеру и музыканту вменяли в вину подготовку убийства Кирова:

– Якобы группа астрономов из Пулковской обсерватории собиралась поместить фугас в маятник Фуко, в Исаакиевском соборе… – Журавлев поморщился, – Термен должен был удаленно взорвать заряд, при визите Кирова. Редкостная чушь… – Термен, получивший десятку, начинал на Колыме бригадиром:

– Но Берия быстро выдернул его из лагеря и отправил в шарашку… – до сорок восьмого года Термен работал с зэка Королевым, проектируя беспилотные летательные аппараты:

– Он остался в шарашке, то есть в конструкторском бюро, на добровольных началах. Надо организовать его встречу с Мартой, пусть дает ей уроки… – Термен, получивший Сталинскую премию за свои изобретения, занимался созданием подслушивающих устройств.

Генерал Журавлев улыбнулся:

– Я уверен, что товарищ Термен отдает все силы советской науке… – он бросил взгляд на бледное лицо старшей дочери:

– Машенька выглядит усталой, несмотря на каникулы. Надо взять выходной, отправиться с детьми в лес, походить на лыжах. Саша через три дня улетает в Ленинград… – Журавлевы обещали суворовцу навестить его на Первое Мая:

– Девочкам понравится в городе, – довольно подумал генерал, – сводим их в Эрмитаж, в Русский Музей, посидим в «Севере». Марта обрадуется, она увидит маятник Фуко…

Маша не могла слушать болтовню о терменвоксе или предстоящей экскурсии в художественный музей. Вчера, увидевшись с Иваном Григорьевичем в многолюдной вокзальной столовой, она узнала, что органы, как называл их старик, арестовали матушку Веру:

– Теперь Зою никак не спасти… – Маша заставляла себя спокойно пить кофе с молоком, – Иван Григорьевич сказал, что ее отправили в Москву, или еще куда-то… – Маша, искоса, взглянула на довольное, румяное лицо матери:

– Она виделась с матушкой Верой. Иван Григорьевич считает, что мама послала анонимный донос, в органы… – Машу затошнило:

– Зачем? Матушка Вера была добрая женщина, она никому не делала зла… – в столовой Маша сказала Князеву, что ему тоже надо уезжать:

– Мой отец… – Маша запнулась, – раньше работал в системе госбезопасности. Я знаю, как они ведут дела. Вы обедали у матушки Веры, Иван Григорьевич, вас видели ее соседи. На вас могут донести… – старик смотрел поверх ее головы:

– Ты говорила, что мы больше не встретимся, а получилось иначе, Мария… – Князев помолчал:

– Может быть, наши дороги опять пересекутся… – допив слабый чай, он водрузил на седую голову затрепанный треух:

– Рождество Христово отпразднуем, и уеду. Куда ехать, от великого праздника… – Маша обвела глазами столовую:

– Раньше рождественские елки украшали фигурками ангелов, а теперь вешают на них красные звезды, и шары, с профилем Ленина. Ленин велел расстреливать священников. Сталин их арестовывал, ссылал в лагеря, казнил… – отец, с аппетитом, ел большой бутерброд, с черной икрой. Маше стало противно:

– Мама донесла на матушку Веру, встретив ее в церкви. Мама, наверняка, зашла туда из любопытства. Она не может быть верующей, как и папа. Когда папа работал в органах, он, наверняка, допрашивал священников… – Маша отодвинула почти нетронутую тарелку с омлетом:

– Ты себя плохо чувствуешь, что ли… – услышала она шепот Саши. Девушка, незаметно, качнула головой:

– Просто не хочу есть… – у нее имелась записка с телефоном надежной квартиры. Выехав из Дома Колхозника, Князев поселился в частном доме:

– Надо позвонить ему из автомата, поздравить с праздником, – решила Маша, – у художественного музея есть будка… – из дома звонить было опасно. Маша не была уверена, что телефоны в апартаментах не прослушиваются. Очередная песня о Ленине, по радио, закончилась. Раздался важный голос диктора:

– В Москве семь утра, седьмого января. Прослушайте последние известия. Согласно решению Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, сняты все несправедливые, клеветнические обвинения, со стойкого продолжателя дела Ленина, старого большевика, героя гражданской войны, Александра Даниловича Горского…

Маша еще никогда не навещала коммунальных квартир.

Ее соученицы, и в Москве, и в Куйбышеве, жили в отдельных апартаментах, зачастую, даже в особняках, как и она сама. На кухне орудовали повара, за семейным гардеробом следили горничные, за рулем темных «Побед» сидели шоферы.

По телефону, Иван Григорьевич, уверил ее, что комнаты безопасны. Стоя в промороженной телефонной будке, у художественного музея, Маша слушала мягкий голос старика:

– Одно название, что коммуналка. Дом идет под снос, в квартире никто не живет… – в захламленной комнатке изо рта шел пар. Маша поняла, что в доме отключили отопление и электричество:

– Иван Григорьевич готовит на керосинке и укрывается тулупом, – подумала девушка, – впрочем, он жил в ските, в Сибири… – зубы Маши постукивали не только от холода:

– Если бы папа и мама знали, что я делаю… – она сжала заледеневшие пальцы, – они бы… – Маша не могла представить, что сказали бы родители:

– Ничего бы не сказали, – разозлилась она, – меня отправили бы в больницу для умалишенных, как Зою. Но я не могу, не могу иначе…

Водопровод в деревянном, покосившемся двухэтажном доме, неподалеку от улицы Чкалова, еще работал. Налив ей горячего чая, Иван Григорьевич вздохнул:

– Я мог бы и сам тебя окрестить, да и ты сама могла бы. У старообрядцев так принято. Но я, все-таки, не старообрядец, так что не волнуйся. Отец Алексий, из церкви Петра и Павла, все сделает. Он надежный человек. Он вышел на свободу только прошлым годом, после десятки в лагерях… – священника у Петра и Павла арестовали первым послевоенным летом:

– Пока шла война, людоед заигрывал с церковью, – хмуро сказал Иван Григорьевич, – в храмах устраивали молебны за победу, собирали пожертвования. После Победы, дело пошло по-другому… – Иван Григорьевич уверил Машу, что священник узнает только ее имя:

– Фамилии твоей я ему не скажу, да он и сам этим не поинтересуется, – заметил старик, – я стану твоим восприемником от купели. Вообще положено двое крестных, но так тоже можно… – он дал Маше маленькую, затрепанную брошюрку церковного календаря:

– Это будет твой день ангела, – коротко улыбнулся старик, – ближайшие именины Марии… – он заговорил нараспев:

– Однажды Господь был в Вифании и здесь одна женщина именем Марфа пригласила Его в свой дом. Сестра же Марфы, Мария, села у ног Иисуса и слушала поучения Его. Между тем Марфа хлопотала как бы получше угостить Господа и, подойдя к Нему, сказала: Господи, или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить! Скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется от нее…

В полутьме Маша натолкнулась на загремевший, жестяной таз:

– Благая часть, которая не отнимется от меня… – она вспомнила стихотворение Лермонтова:

– Иван Григорьевич тоже его знает. Он объяснил, что теперь у меня появится святая заступница, преподобная Мария Вифанская, сестра Марты… – Маша подумала о приемной сестре:

– Нашу Марту, конечно, не крестили… – она рассказала Ивану Григорьевичу о благословении Зои. Старик отер костяшкой пальца заблестевшие глаза:

– Видишь, милая, твое решение угодно Господу. Сама мученица наставила тебя на путь истинный. Она, Господь наш, Иисус Христос, Богородица, святой Николай Угодник…

Оставшись в нижней рубашке, сняв чулки, Маша переступила босыми ногами по холодным половицам. Отец Алексий и Князев забрали второй таз, пообещав наполнить его подогретой водой. На полки в комнатке прилепили тонкие свечи. Уютно пахло воском и ладаном.

Услышав, что вода будет теплой, Маша помотала головой:

– Не надо, отче… – Князев научил ее правильно обращаться к священнику, – пусть будет так, как будет… – ей не хотелось никаких поблажек. Замерев, слушая свое сбивчивое дыхание, Маша уловила далекий голос:

– Правильно, милая. Но все только начинается, у тебя впереди долгий путь… – девушка поняла:

– Это матушка Матрона, Иван Григорьевич о ней рассказывал. Именно она поручила ему найти меня, сказать, что мои родители, вовсе не мои… – Маша подышала на руки:

– Все равно я этому не верю. Я не собираюсь искать какого-то Волка. Хотя все в жизни случается. Саша только несколько дней назад узнал, что он внук Горского… – Иван Григорьевич прочел о реабилитации Горского, в воскресной газете:

– Я его встречал, в Забайкалье, – только и сказал старик, – на гражданской войне… – Маша подозревала, что Князев сражался вовсе не на стороне большевиков:

– Саша все воскресенье только и говорил, что о Горском… – с отвращением, вспомнила она, – рассказывал, как его дед сжигал церкви, за Байкалом… – к их визиту сотрудники художественного музея успели достать из запасников спрятанный портрет Александра Даниловича:

– Им позвонили, предупредили, – поняла Маша, – картину не уничтожили потому, что на холсте изображен и Ленин… – умерший до войны художник Бродский написал двойной портрет. Горский сидел у фортепьяно, Ленин облокотился на инструмент. Маша узнала ноты «Аппассионаты»:

– Любимая соната дедушки, – гордо сказал Саша, – Ленин слушал его игру… – Маше не хотелось думать о Ленине и Горском:

– Не в день моего крещения… – на ладони девушки лежал латунный крестик, на тонкой цепочке, – Иван Григорьевич научил меня молитве, моей святой заступнице… – Маша зашептала:

– Избранные от Бога служительницы благодати, праведного Лазаря боголюбивые сестры, Марфа и Мария, вы деянием и разумением в вере и любви Христу последовали и ныне с ликами святых жен пребываете… – она почувствовала спокойное тепло:

– Сейчас все правильно, все, как надо… – в дверь кладовой постучали. Она услышала голос отца Алексия:

– Мы можем зайти… – Маша шагнула вперед:

– Да, – громко, уверенно отозвалась она, – да, я готова.

Эпилог

Британия, лето 1956 Харидж

Соленый ветер трепал холщовую занавеску в комнатке пансиона, шевелил кудрявые, рыже-золотые волосы спящего на кровати мальчика. Рядом устроился пес, тоже рыжий, с белыми лапами. Острые уши подергивались. Шетландская овчарка уткнула нос под бок ребенка.

В углу стояло два кожаных саквояжа, с багажными бирками, поверх положили аккуратно выписанную квитанцию:

– Шесть мест груза, паром Харидж-Осло, мистер и миссис Эйриксен. Отправление 30 июня…

Из-за приоткрытой двери раздался немелодичный свист. На плите, в кухоньке, зашумел чайник. Шелти, заворчав, приподнял голову, мальчик зевнул. Расстегнутая фланелевая пижама, с мишками, сползла с плеча. В сером рассвете, на спине ребенка виднелись сгладившиеся шрамы, от ожогов. Он потер кулачками лазоревые глаза:

– Инге встал, – сообщил мальчик собаке, – это он свистит. У него нет слуха, совсем, как у меня… – ребенок хихикнул, – у Сабины тоже нет, но это мужской голос… – с кухоньки потянуло кофе и табаком. Босые ножки прошлепали по деревянным половицам, Шелти побежал следом:

– Ты работать будешь, Инге… – мальчик прислонился к косяку, – можно с тобой…

Дважды магистр наук, физики и математики, новый студент докторантуры, в Кембриджском университете, покуривал над плитой, следя за стальным кофейником. Рыжие волосы растрепались, Инге носил одни пижамные штаны. Повернувшись, он улыбнулся:

– Ты зачем в пять утра вскочил, Ник? Паром уходит только в полдень. Мы собирались в десять позавтракать и отправиться в порт… – в Харидж приехали Клара и тетя Марта:

– Дядя Максим бы тоже приехал, – вспомнил Инге, – но у него очередное заседание суда… – добившись, три года назад, компенсации для пострадавших от наводнения жителей Хариджа, адвокат Волков обнаружил себя погребенным под десятками похожих дел:

– Но дядя Максим только рад, – подумал Инге, – он делает себе имя, что называется…

Ник, независимо, проследовал к столу. Шелти прошмыгнул в открытую на лестницу дверь. Они сняли два этажа маленького пансиона, в центре Хариджа. Шелти сам гулял, выбегая на узкую, вымощенную брусчаткой улицу, и возвращаясь обратно.

Инге бросил взгляд в окно. В низком, затянутом тучами, небе, кружились чайки:

– Прогноз обещал, что сильного ветра не ожидается. Впрочем, мы с Сабиной и не страдаем морской болезнью, в отличие от Адели…

Сестра осталась в Лондоне, попрощавшись с ними пару дней назад. На следующей неделе должна была состояться премьера нового фильма, «Достичь небес», о герое войны, летчике, потерявшем ноги, полковнике Дугласе Бадере. Адель записывала песни, для картины. По просьбе Бадера, фильм посвятили памяти его друга, погибшего в Берлине Ворона, генерала Стивена Кроу:

– Густи и юный Ворон тоже не приехали сюда, из-за премьеры, – Инге снял с плиты кофе, – но, все равно, мы еле поместились на двух этажах. Мама Клара, Пауль, Аарон, Лаура, Теодор-Генрих, Максим, Питер, и тетя Марта. Больше десяти человек, со мной и Сабиной. Впрочем, один номер ушел охранникам тети Марты… – рядом с семейными лимузинами, на обочине, припарковали темную машину, с правительственными номерами.

Ник отыскал на столе галеты:

– Мне какао, – попросил мальчишка, – какао со сливками, Инге. Сливки в рефрижераторе. Я потом во второй раз позавтракаю, не беспокойся… – Инге закатил глаза:

– Кто бы сомневался, мистер Обжора. Впрочем, вы у тети Марты все такие… – испачканное крошками лицо расплылось в улыбке:

– Я расту, – гордо сказал Ник, – но тетя Марта считает, что я пошел в маму, а не в папу. То есть, я стану невысоким… – смотря на Николаса, Инге думал о покойной тете:

– И правда, и он, и Марта напоминают ее, изяществом. То есть Марта тоже погибла, с родителями… – обожженного, потерявшего сознание, нахлебавшегося морской воды малыша вытащили спасатели, прибывшие на место крушения самолета через полчаса после аварии:

– Какао так какао… – покладисто, сказал Инге, – только не наедайся галетами, пожалуйста… – Ник пробормотал, сквозь набитый рот:

– Я еще не начал наедаться… – глядя на закипающие сливки, в ковшике, Инге думал о катастрофе, случившейся три года назад, в Северном море. Официально считалось, что пилоты, попав в грозу, решили поднять самолет значительно выше его предельного эшелона:

– Машина ушла в плоский штопор, стала неуправляемой и рухнула в море… – Инге, разумеется, ничему этому не верил. Он считал, что самолет дяди Степана сбили русские:

– Они давно охотились за тетей. Они бы не пожалели ни пассажиров, ни детей…

Спрашивать что-то у Ника было бесполезно. Оправившись, мальчик признался, что помнит только огонь и взрыв:

– Даже дядя Джон настаивает, что в самолет ударила молния, – вздохнул Инге, – но, тетя Марта, кажется, с ним не согласна… – тетя не любила говорить о случившемся, но Инге видел упрямое выражение в прозрачных, зеленых глазах. Он поставил перед мальчиком какао:

– Пей. Я отнесу Сабине ее кофе и начнем работать… – Ник поднял вверх палец:

– Я знаю, Инге. Маму, папу и Марту похитили инопланетяне. Они опять прилетят на землю и мы увидимся… – мальчик любил читать фантастические рассказы:

– Ему еще предстоит узнать о русских, – мрачно подумал Инге, – как узнали о них Густи с юным Вороном… – Стивен Кроу, как и его отец, намеревался в шестнадцать лет уйти из школы Вестминстер и стать кадетом, в Королевском Авиационном Колледже.

Осторожно открыв дверь второй спальни, наклонившись, Инге поцеловал темные кудряшки, на теплом затылке Сабины. Девушка сопела в подушку. Он поставил чашку кофе на шаткий столик:

– Пусть поспит. Она три года, в Кембридже, едва ли по пять часов за ночь спала…

Учась в магистратуре, Сабина давала уроки рисования и шила, чтобы заработать деньги. Девушка зубрила норвежский язык и получала дополнительную квалификацию преподавателя, на курсе педагогики. Инге тоже обзавелся таким дипломом. Списавшись с министерством образования, в Осло, он получил заверение, что их ждут в гимназии, в Рьюкане:

– Тетя обещала мне, что я смогу там учиться, – вспомнил Инге, – думал ли я тогда, что все так сложится… – он надеялся на начальную школу, на родном плоскогорье, у озера Мьесен, но там работал всего один учитель:

– Видишь, – весело сказал Инге жене, – гимназия даже обеспечит нам квартиру. Одна комната с кухней, и участок, с грядками и курятником. Мы, потихоньку, восстановим мой родовой дом. Почта работает хорошо, я смогу посылать главы диссертации научному руководителю… – через два года Инге ждали в Кембридже, для защиты. Он подхватил со столика блокноты:

– Потом, кто знает? Я, как тетя, не занимаюсь военными проектами, я теоретик. Русские мной не заинтересуются, и очень хорошо. Я обещал Сабине поискать пост в Израиле. Через два года у нас может родиться ребенок, мальчик, или девочка… – он покраснел:

– Мы три года женаты, а до сих пор краснеем, – понял Инге, – три года назад, никто даже не понял, что мы поженились. Все были заняты, из-за катастрофы… – вернувшись на кухню, он обнаружил Шелти под столом, с галетой в зубах. Ник допивал какао:

– Давай примеры, – потребовал парень, – только сложнее, чем в прошлый раз. Меня берут сразу в третий класс, не забывай… – осенью Николас Смит шел в школу Вестминстер. Инге быстро написал страницу примеров:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14