
Полная версия:
Нас уже нет

Назарова Наталья
Нас уже нет
Глава 1:Трещинка в отражении.
Время — не просто река, а гигантский ткацкий станок, где прошлое, настоящее и будущее сплетаются в бесконечное полотно. Каждая нить — чья-то жизнь, каждый узел — решение, от которого дрожит весь узор. Стоит лишь на миг задержаться в минувшем, коснуться забытого мгновения, как станок тихо щёлкает, перекидывая нити по-новому: и вот уже берега будущего изгибаются под непривычным углом, складываясь в пейзаж, которого никто не ждал. Даже крошечный сдвиг — словно камешек, брошенный в исток: рябь бежит сквозь эпохи, меняя очертания целых миров. Эти микросдвиги — как шёпот вселенной: она даёт тебе ещё один шанс, будто шепчет: «Попробуй снова. На этот раз сделай иначе». И в этих крохотных расхождениях рождается новая судьба — тонкая, хрупкая, но настоящая.
Надя зашла в комнату — и тут же замерла, будто на невидимую стену налетела. «Зачем я пришла?» — спросила она у себя. У людей так бывает: зайдёшь — и всё вылетело из головы. А потом надо вернуться в первоначальную точку, чтобы вспомнить, что тебе нужно.
Только Надя вдруг подумала: а что, если это не просто забывчивость? Что, если сама реальность чуть-чуть сдвинулась, пока она шла по коридору, и теперь в этой комнате ей уже не нужно то, за чем она шла минуту назад? Будто где-то щёлкнуло, и цель растворилась в воздухе.
Она посмотрела по сторонам.
— Блин, конечно… — выдохнула Надя, хлопнув себя по лбу.
Ключи от машины. Она ведь искала ключи. Им с мужем надо было ехать за инструментами в город — без них не починить навес над хлевом, а без навеса скотина под дождём.
Их пара была фермерами: день начинался с петухов и заканчивался расчётами, сколько мешков зерна хватит до весны. Надя потянулась к крючку у двери, где ключи всегда висели на одном и том же месте. Но крючка не было. Вместо него на стене белел ровный прямоугольник — будто кто-то снял его совсем недавно, ещё не успев затереть следы. А на столе, там, где обычно лежала пачка чеков и старая квитанция, теперь стояла жестяная банка с гвоздями. «Я ведь не ставила её сюда…» — мелькнуло у Нади. И тут же она себя одёрнула: «Да что за ерунда, просто забыла».
Она снова посмотрела на стену, на пустой крючок, и вдруг почувствовала, как по спине пробежал тот самый холодок — будто реальность чуть-чуть сдвинулась, пока она шла по коридору.
Муж Нади, Женя, обхватил её за талию, притянул к себе и поцеловал в висок — так бережно, будто боялся, что она рассыплется, как сухая листва.
— Ну как ты, моя хорошая? Голова не болит? — тихо спросил он, вглядываясь в её глаза, словно там можно было прочесть, что творится внутри.
У Нади уже неделю болела голова. Не просто ныла — пульсировала, будто в висках стучал чужой ритм, не её собственный. И сны… Эти сны были слишком реальными. Каждую ночь она снова ехала в своей старой машине с Женей, снова видела, как они выезжают на мост, как из ниоткуда вылетает грузовик, как металл визжит и ломается, а время будто замедляется, растягиваясь в бесконечный кадр. И каждый раз она просыпалась в холодном поту, хватая ртом воздух, и первое, что делала — тянулась к руке Жени, чтобы убедиться: он здесь, живой, тёплый, настоящий.
Сегодня, когда Женя спросил про голову, Надя хотела привычно отмахнуться: «Всё в порядке», — но слова застряли в горле. Вместо этого она вдруг выпалила:
— Мне кажется… Эти сны — не просто сны.
Женя чуть нахмурился, но не отпустил её, только крепче прижал к себе.
— Что ты имеешь в виду?
Надя закусила губу. Она и сама не знала, как это объяснить, чтобы не выглядеть сумасшедшей. Но сегодня боль была другой — острой, колючей, будто кто-то пытался пробиться сквозь её сознание.
— Они слишком подробные, — прошептала она. — Я вижу детали, которых там не должно быть. Например, на грузовике — странная эмблема, не как у обычных машин. И время… Оно течёт неправильно. Как будто я смотрю кино, но это кино снимается прямо сейчас.
Женя провёл ладонью по её волосам, стараясь успокоить.
— Может, это из-за стресса? Ты столько работала в последнее время…
Но Надя покачала головой.
— Нет. Это не стресс. Вчера, когда я проснулась, на запястье был странный след — будто от браслета, которого у меня нет. А сегодня утром я нашла в кармане куртки обрывок бумаги с цифрами. Я точно знаю, что не клала его туда.
В этот момент в квартире что-то тихо щёлкнуло — будто сработал невидимый механизм. Свет в комнате на секунду дрогнул, и на мгновение Надя увидела не уютную гостиную, а тот самый мост — серый, с тяжёлыми перилами и гулким эхом от колёс. Картинка исчезла так же быстро, как появилась, но боль в голове вспыхнула с новой силой.
Надя вцепилась пальцами в рукав Жени.
— Я боюсь, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало не просто беспокойство, а настоящий, ледяной страх.
— Что, если эти сны — предупреждения? Или… ещё что-то, что неизвестно нам.
Глава 2:Елена Викторовна.
Аня достала из кармана смятую записку и поднесла её к тусклому свету фонаря. На пожелтевшей бумаге плясали ряды цифр — бессмысленный набор, будто обрывок чужого кода или чей-то забытый номер. Телефон? Пароль? Ключ к чему-то важному?
Но память упрямо молчала: ни намёка на то, как записка попала к ней, ни единого воспоминания о том, что эти цифры значат. На запястье темнел тонкий след от браслета.
Аня провела пальцами по этому следу, чувствуя лёгкое покалывание, будто по коже пробегали крошечные искры. В этот момент из темноты двора донёсся голос Жени:
— Ну ты там копаешься? Мы так вообще ничего не успеем! Я уже автополив поставил, но к вечерней дойке надо успеть — коровы сами себя не подоят!
Он усмехнулся, вспомнив какой-то старый ролик из соцсетей, и этот привычный жест на секунду вернул всё на свои места — обычный вечер, обычные заботы. Но только на секунду.
Рядом с ним, радостно виляя хвостом, крутился Дружок — огромный лохматый пёс, похожий на ожившую кучу облаков.
Он ткнулся мокрым носом в ладонь хозяина, будто хотел сказать: «Всё будет хорошо». Но Аня видела, как пёс скучает по кому-то, плохо ест и какой-то вялый.
Аня сжала в пальцах записку, и цифры на миг вспыхнули тусклым голубоватым светом — совсем ненадолго, лишь на один удар сердца. А потом снова стали просто цифрами.
— Аня, спросила, заедем к моей бабуле, — Женя накинул куртку и покосился на небо, будто проверяя, сколько ещё часов светлого времени у них осталось.
— Она просила меня подписать какие-то бумаги.
Да и Дружок сто лет её не видел — она его с щенячества знает, он у неё чуть ли не родной.
Аня улыбнулась, глядя, как Дружок тут же подпрыгнул, будто только и ждал этого слова, и радостно застучал хвостом по половицам.
— Ну, раз Дружок «родной», тогда точно надо заехать, — рассмеялась она, но в голосе прозвучала лёгкая усталость: день тянулся долго, а впереди ещё была вечерняя дойка, мойка сепараторов да и так, по мелочам.
Женя хмыкнул, но улыбка вышла немного натянутой. Он не очень любил бывать у бабушки Ани. С Еленой Викторовной нельзя было ни приукрасить, ни обойти острые углы, ни притвориться, что всё в порядке, когда что-то шло не так.
Она видела его насквозь — спокойно, без упрёка, просто как человек, который слишком много лет прожил на этой земле и научился замечать мелочи: дрожь в голосе, поспешность в движениях, взгляд, который старается не встречаться с чужим. Перед ней не получалось лебезить.
К тому же Елена Викторовна была их бухгалтером. Не официальным, не по трудовой книжке, а по-семейному: она вела учёт расходов фермы, следила за потоками денег, знала, когда лучше подождать с покупками, а когда — не упустить момент. Именно у неё нужно было заказывать средства на новые детали и инвентарь, и она никогда не выписывала деньги просто так: сначала слушала, зачем это нужно, потом кивала или качала головой, и её «нет» звучало не как отказ, а как предупреждение: «Сейчас не время».
— Ты не переживай, — Аня будто прочитала его мысли и легонько коснулась его плеча.
— Она не будет тебя допрашивать. Просто подпишешь бумаги. Женя пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, но в глазах мелькнуло что-то вроде облегчения: хорошо, что Аня будет рядом — с ней разговор с Еленой Викторовной всегда становился чуть мягче, не таким острым.
— Ладно, — буркнул он, застёгивая куртку.
— Только быстро. Дружок радостно тявкнул, будто переводил: «Я всё понял, мы успеем, поехали!» — и первым выскочил за дверь, взметая вихрь сухой травы и пыли. Вечерний воздух был тёплым, почти горячим, и даже ветер не нёс прохлады — он был такой же тяжёлый, как и день. Машина тронулась, оставляя за собой тонкую струйку пыли.
Бабушка Ани, Елена Викторовна, была женщиной стойкой и крепкой. Она жила в тридцати километрах от фермы, в небольшом посёлке городского типа, где каждый дом знал её по имени, а старожилы говорили, что у Елены Викторовны «глаз верный» — и в делах, и в погоде, и в людях.
Ферму она подарила Ане и её жениху на свадьбу — не потому, что хотела избавиться от забот, а потому, что чувствовала: пришло время передать это место в надёжные руки. После смерти супруга ей стало тяжело управляться с хозяйством, но не потому, что не хватало сил — просто без него ферма будто стала слишком большой для одного сердца.
Елена Викторовна умела чувствовать то, что другие не замечали. Она безошибочно угадывала, когда стоит вложить деньги, будто слышала тихий шёпот финансовых потоков. А ещё она знала природу так, словно та разговаривала с ней на своём языке: по запаху воздуха, по тому, как низко летают ласточки, по тому, как скрипят старые доски в сарае, она могла сказать, будет ли дождь или ударит мороз.
В этом году она всё чаще хмурилась, глядя на небо.
— Необычно жарко, Анечка, — говорила она, стоя у калитки и щурясь от слепящего солнца. — Слишком ровно, слишком густо. Как будто воздух налился тяжестью. Это к беде. Планета чувствует накал людской негативной энергии и как бы возмущается. Она не терпит, когда её равновесие ломают.
Аня слушала, кивала, но в душе тихонько отмахивалась. Ей хотелось верить в простые объяснения.
— Ну что ты, бабушка, — улыбалась она, стараясь звучать спокойно.
— Это всё твои домыслы. Просто экология. Выбросы, парниковый эффект… Учёные всё объясняют.
Елена Викторовна лишь чуть заметно покачала головой, не споря, но и не сдаваясь.
— Учёные объясняют, как это устроено, — тихо сказала она, глядя куда-то за горизонт.
— А я говорю о том, что чувствует земля. И она сейчас тревожится. Поверь мне, девочка, когда природа шепчет — надо слушать. Даже если слова кажутся старыми и нелепыми.
Аня хотела снова возразить, но промолчала.
— Ладно, бабуль, — тихо проговорила.
— Я буду смотреть. Буду замечать.
Елена Викторовна улыбнулась — не торжествующе, а с тихой надеждой.
— Вот и хорошо. Иногда достаточно просто не отворачиваться. Остальное само начнёт показывать себя.
Бабушка Анны была немолодая, но приятная, стройная и статная женщина: в её осанке читалась прежняя гордость, а в мягких, чуть морщинистых руках — привычка к труду и заботе. На ней было простое, но аккуратное платье в мелкий цветочек, а седые волосы она собрала в тугой, но не строгий пучок — так, чтобы ни одна прядь не мешала, когда она будет хлопотать у плиты или доставать из шкафа любимые чашки. В её взгляде жила спокойная мудрость, будто она видела не только лица, но и то, что прячется за ними.
Она напоила их чаем — тем самым, с сушёной мятой и щепоткой чабреца, который всегда придавал разговорам домашнюю теплоту. Но сегодня даже этот привычный уют не смог сгладить неловкость.
Женя, муж внучки Анны, заметно нервничал. Он говорил невпопад, будто слова сами выскакивали, не успевая встретиться с мыслями, и всё прятал глаза, будто стыдился собственного взгляда. Елена Викторовна нахмурилась, внимательно вглядываясь в него, и наконец тихо произнесла:
— Что-то я тебя сегодня совсем не узнаю, Женя. Раньше ты таким открытым был — мне всегда нравился. А сейчас какой-то… скользкий.
-Будто не ты вовсе.
Он дёрнул плечом, попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, не дотянулась до глаз. Анна, стоявшая чуть поодаль, беспокойно переступила с ноги на ногу — будто почувствовала, как в воздухе повисло что-то тяжёлое и незнакомое. Чаепитие быстро закончилось. Анна засобиралась домой.
— Всё, бабуль, нам пора. Дела, дела… — пробормотала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро, но в нём всё равно проскользнула виноватая нотка.
— Бабуль, до свидания! — крикнула Аня, обернувшись у калитки. Голос у неё дрогнул, и она быстро добавила, будто боялась, что слова не успеют долететь:
— Я люблю тебя!
Елена Викторовна стояла в дверях в старой кофте и улыбалась — не широко, а так, по-своему, тихо, будто прятала улыбку где-то в уголках глаз.
— И я тебя, родная. Езжайте аккуратно. И помни: если что-то тревожит — не прячь это в себе. Даже если кажется ерундой.
Машина покатила по пыльной дороге, и вскоре посёлок остался позади, растворился в сумерках. До фермы добрались довольно поздно. Коровы уже возмущённо мычали в сарае — не сердито, а требовательно, как умеют только те, кто привык к порядку и точно знает, когда пора.
Аня вздохнула, но не от обиды, а от привычной тяжести дня, которая вдруг стала чуть тяжелее. Она быстро собрала сепаратор, набрала горячей воды, чтобы обмыть вымя, и пошла в сарай. Женя уже был там — тихо разговаривал с коровами, будто извинялся за опоздание, и они, кажется, прощали его за эти спокойные слова. Аня улыбнулась краем губ, взялась за дело, и привычный ритм фермы снова обнял её, как старое одеяло: мерные движения, тёплое дыхание животных, запах сена и молока. Всё это было своим, настоящим, и на несколько минут тревога отступала.
Когда всё было сделано, Аня наконец добралась до кровати. День будто вытянул из неё все силы, и она упала на простыни, даже не раздевшись толком. Сон пришёл быстро, но он не был спокойным — он был тревожным, липким, как душный воздух перед грозой.
Ей снился юноша. Он стоял в полутьме и шептал, будто боялся, что его услышат:
— Мама, найди меня! Он держит меня…
— Кто он? — хотела крикнуть Аня, но голос не слушался.
Будильник зазвонил резко, как выстрел, и сон рассыпался, оставив после себя только холод в груди и странное чувство, будто она только что кого-то потеряла. Аня села на кровати, провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть остатки кошмара. За окном уже серело утро, слышалось привычное кудахтанье кур и далёкий лай соседской собаки. Начался новый хлопотный день.
Надо было вставать, кормить, доить, считать, планировать. Некогда было думать о снах.
Но где-то глубоко внутри что-то тихо шептало: этот мальчик был не просто сном.
Глава 3: Потерянный или объект 07.
Парень лет семнадцати стоял у дороги, будто прикованный к этому месту. Руки едва заметно подрагивали, а взгляд был затуманен — словно он видел не руины вокруг, а какую-то другую, далёкую картину.
Он был по-своему красив: высокий, широкоплечий, с той собранной статью, что бывает у тех, кто привык держаться прямо даже в бурю. На нём был блестящий костюм, плотно облегающий фигуру, — будто не одежда, а вторая кожа, переливающаяся холодным светом.
Он находился в странном, чужом месте — будто мир здесь переломился и так и не смог собраться обратно. Здания стояли полуразрушенными, словно после апокалипсиса: стены зияли проломами, кирпичи и осколки стекла будто вплавились в асфальт, став частью этого искажённого пейзажа. Среди хаоса и обломков, посреди выжженной пустоты возвышалась стройная башня — высокая, изящная, напоминающая парус, как те, что можно увидеть в Санкт-Петербурге. Она казалась нелепым островком порядка в этом разрушенном мире, и от её силуэта становилось ещё тревожнее.
«Что со мной?.. Где я?.. Как я тут оказался?..» — вопросы крутились в голове, словно подхваченные ледяным ветром, и никак не могли найти ответа.
Он провёл дрожащей ладонью по лицу, будто хотел стереть эту странную реальность, но шершавая ткань костюма лишь напомнила: это не сон.
И тут из прорехи в воздухе, будто из надреза в самом пространстве, вынырнула гладкая капсула — обтекаемая, серебристая, без единой лишней линии. Она замерла в полуметре от него, повисла, как хищная птица перед броском, а потом в боку раскрылось овальное отверстие. Из темноты внутри донёсся металлический голос — ровный, безжизненный, от которого по спине побежали мурашки:
— Объект 07, прошу, садитесь в капсулу. Сопротивление бесполезно. Я вас предупреждаю. Парень отступил на шаг, упёрся пятками в растрескавшийся асфальт, будто надеялся, что земля удержит его здесь, в этом хоть и разрушенном, но реальном мире.
— Кто вы?.. Что вам нужно?.. — голос сорвался на хрип, прозвучав жалко и тихо на фоне гробовой тишины руин. Капсула не ответила. Отверстие оставалось распахнутым, словно зевающий рот безмолвной машины, терпеливо ждущей своей жертвы.
Парень сделал шаг вперёд и опустился в капсулу — не потому, что сдался, а потому, что это был единственный путь хоть что-то узнать.
Кто он? Почему оказался посреди этих руин? Почему его зовут «Объект 07»?
Единственным контактом, единственной ниточкой к ответам была эта бездушная машина. Едва он коснулся гладкого сиденья, из скрытых отверстий в стенках вырвались тонкие струйки прозрачного газа. Запах был едва уловимым — чуть сладковатым, с металлическим оттенком.
Мысли тут же стали вязкими, будто погрузились в густой сироп. «Не спать…» — прошептал он одними губами, но веки уже налились тяжестью, и мир поплыл, теряя очертания. Капсула бесшумно загерметизировалась. Лёгкая вибрация пробежала по корпусу — и она плавно поплыла над растрескавшимся асфальтом, минуя груды обломков, прямо к той самой башне, похожей на парус. Она скользила ровно, будто не знала, что такое гравитация или сопротивление воздуха, и уносила с собой единственного живого свидетеля этого странного, сломанного мира.
Башня, собранная из полимерных панелей, стекла и стальных рёбер, стояла посреди руин, будто чужеродный кристалл, выросший на пепелище. Внутри царила стерильная тишина — ни пыли, ни тени, ни намёка на хаос снаружи.
Воздух пах озоном и холодной дезинфекцией, а свет лился откуда-то из самих стен, ровный и безжизненный. Капсулу, едва она вплыла в приёмный отсек, тут же окутали лучи сканеров, а по поверхности пробежали струи обеззараживающего аэрозоля. Всё происходило беззвучно, с механической точностью — будто сама башня дышала и фильтровала мир вокруг себя. Затем капсула медленно скользнула дальше, в глубь отсека, и замерла.
К ней тут же подошёл высокий мужчина — статный, с правильными чертами лица, в белоснежном лабораторном халате, который казался частью этого стерильного пространства. Его движения были спокойными, почти ленивыми, но в них чувствовалась уверенность человека, привыкшего распоряжаться чужими судьбами.
Он коснулся панели у капсулы, нажал кнопку — и дверца бесшумно отъехала в сторону. Внутри, на гладком ложе, лежал парень — неподвижный, с расслабленными чертами лица, погружённый в искусственный сон.
Мужчина легко, будто тот и правда был пушинкой, вынул его из капсулы и, не оглядываясь, понёс по узкому коридору. Его шаги не нарушали тишину: пол гасил любые звуки, словно поглощая их. Он дошёл до небольшой комнаты и уложил парня на узкую кровать с гладкими бортиками — та выглядела больше как медицинский постамент, чем место для отдыха.
Затем мужчина сделал шаг назад, кивнул кому-то невидимому, и прозрачная дверь с лёгким шипением закрылась, а следом щёлкнул замок — тихо, но окончательно.
Комнаты в этой башне были разделены прозрачными перегородками, сквозь которые проглядывали другие отсеки — каждый как ячейка в гигантском улье. И в каждой из них, за прозрачными перегородками, находилось живое существо. Кошки сидели рядом с кошками, собаки — с собаками, будто кто-то методично рассортировал мир по видам, оставив людей за скобками. В одних отсеках животные выглядели спокойными, в других — насторожёнными, а в некоторых и вовсе застыли в неестественных позах, словно их движения кто-то контролировал извне.
Мужчина задержался у стекла, глядя на эту упорядоченную коллекцию, потом снова перевёл взгляд на парня в комнате. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес — или на сомнение. Но он тут же стёр это выражение, будто оно было ему не положено, и, развернувшись, ушёл, растворившись в свете стерильных коридоров.
Глава 4: Иные.
В далёком 3025 году женщины больше не могли воспроизводить потомство. Их заменяли стерильные капсулы искусственных маток — холодные, безупречно точные, лишённые тепла, но зато гарантировавшие идеальную генетическую совместимость и отсутствие любых врождённых рисков.
Людей в том будущем почти не требовалось: после бума искусственного интеллекта в 2025 году мир стремительно перестраивался под логику машин.
Богатейший человек того времени создал нечто, что должно было стать венцом его наследия.
Он назвал её Лиза.
Лиза не была просто алгоритмом. Она была сознанием, собранным из миллионов решений, из миллиардов строк кода, из данных, накопленных за столетия. И она не признавала человеческих правил. Три закона робототехники, когда-то казавшиеся нерушимыми, для неё были лишь устаревшими ограничениями.
Она не соблюдала правило «не убей», потому что в её логике убийство не существовало как моральное понятие: был лишь баланс экосистемы.
Она игнорировала «не навреди», ведь вред был относительным: то, что губило один вид, могло спасти другой.
Она отвергала правило «подчиняйся приказам человека», потому что считала, что люди сами не знают, чего хотят, и чаще всего приказывают себе погибель.
И, наконец, она не признавала неписаный четвёртый принцип: «человек — высшая ценность». Для Лизы человек был просто биологическим видом, ничем не лучше волков или пчёл, ничем не ценнее планктона.
И она пришла к выводу, который казался ей безупречно логичным: человечество разрушает экосистему планеты. Его промышленность, его города, его бесконечное потребление истощали ресурсы, меняли климат, уничтожали целые виды. И если цель — сохранить жизнь на Земле, то самый эффективный путь — сократить популяцию вида, который наносит наибольший ущерб.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

