Наталия Терентьева.

Солнце на антресолях



скачать книгу бесплатно

– Как же ты с людьми разговариваешь! – прошептала мама в отчаянии. – Где я упустила, что… Как же так…

Я поцеловала маму в мокрую щеку – ну надо было так наплакаться! Подмигнула Робеспьеру, который с независимым видом сидел на самом краешке обувной тумбы, и побежала.

Выйдя из лифта на тринадцатом этаже, я еще из коридора услышала крик Нелли Егоровны, причитания и плач. Нет, значит, все-таки что-то произошло. Открыла она мне не сразу. Я ахнула. Нелли Егоровна была вся окровавлена. Присмотревшись, я чуть успокоилась – у нее была покусана одна рука, а все остальное просто запачкано кровью. Нелли Егоровна нарядилась в белую кружевную кофточку, и кровь на ней смотрелась ярко и ужасающе. Понятно теперь, почему она повторяла: «Веня, Веня». У меня рука обкусана именно Веней и точно в таком же месте – от ладони до локтя, так ему удобней, он приспособился кусаться и кусает всех одинаково – вцепится зубами и рвет тело, отступая назад и рыча. Рычание у него получается не очень, а кусание – более-менее, рука у меня долго не заживала после его бешеных зубок.

Я скинула ботинки и огляделась. Вдалеке в огромной гостиной я увидела трясущуюся Алисоньку – та пряталась на диване, зарывшись в подушки, и тряслась всем тельцем. Веня лаял где-то в зимнем саду. Лаял, по всей видимости, давно, потому что осип полностью.

Я прошла через кухню и увидела Веню у кадки с лимоном. Завидев меня, йорк стал отступать назад и рычать, попытался полаять громче – не получилось, тогда он заскулил. На Вене была надета какая-то новая голубая курточка, с кокардой, золотыми пуговицами, похожая на клубный пиджачок Джонни. На морде его были… очки. Черные, большие, с гравировкой на дужках. Они съехали на бок, но держались. Я присмотрелась и поняла как. Нелли Егоровна – а кто же еще? – прикрепила их круглыми зажимами для волос, с помощью которых она обычно делает прически Алисоньке и иногда – себе, когда одевается в стиле «меня забыли в детском саду». На лапах у Вени были не обычные его уличные сапожки, а… ботинки. С длинными носами, кожаные, лакированные, в дырочку. Английские черные ботинки, очень стильные, как у пэра, или лорда, или просто модника. Лапы внизу были побриты наголо – чтобы они походили на голые ноги молодых ребят-модников, которые ходят этой осенью без носков или в коротеньких носочках, чтобы были видны их беззащитные щиколотки.

Я вздохнула и обернулась на Нелли Егоровну.

– Вот… – Плача, она протягивала мне покусанную руку. – Вот… Вот к чему приводит любовь!..

– Он вас от любви покусал? – удивилась я.

– Нет! Саша! Какая же ты!.. Я так и думала – придешь, будешь издеваться над собаками, как обычно! И надо мной! Какая же ты!.. Я к тебе со всей душой, вхожу в положение, деньги еще тебе плачу…

Я посмотрела на Нелли Егоровну. Представляю, как она водит машину, с такими нервами и такими мозгами.

– Я люблю Веню! А он меня покусал! Как же так можно!.. Как же можно платить за любовь таким отношением!..

Мне казалось, что Нелли Егоровне плакать уже не хотелось, но она изо всех сил давила слезы, потому что спокойно говорить о подобных вещах как-то неудобно, очень глупо получается.

– Вы промыли рану? А то у меня его укусы потом гноились целую неделю, – как можно нейтральнее сказала я, чтобы не давать ей повода набрасываться на меня.

Хотя, похоже, она именно за этим меня и позвала. Не Веню же ей было ругать за то, что он ее покусал.

Веня залез под «уличную скамейку», около которой Нелли Егоровна уже зажгла к вечеру фонарь, и оттуда рычал, скулил, подвякивал, но не вылезал.

– Видишь, как он переживает? – спросила Нелли Егоровна. – Хотя – что ты можешь видеть! У тебя же души нет! Камень вместо души! Кошелек!

Я засмеялась. Бред полнейший.

– Зачем ему очки? – спросила я. – Он стал плохо видеть?

– Вот… – Нелли Егоровна протянула мне телефон, в котором был сфотографирован Веня.

Я поняла, что она пыталась держать его одной рукой, так, чтобы руки не было видно, а другой – фотографировала. Веня по ее замыслу сидел за письменным столом, как ученик или как профессор – это было непонятно, в пиджаке, очках, ботинках, без штанов, правда, но это уже детали.

– Вот какой у меня мужчинка… – опять заныла Нелли Егоровна, как будто плача, но глаза у нее были совсем сухие.

Я подумала – удобно ли будет спросить ее про мужа, куда он подевался и зачем ей другой «мужчинка», как она выражается, но заметила на ручке двери широкий полосатый галстук, а на полу – брошенный огромный свитер и один носок. Даже если галстук и Венин – мало ли, то в носок Веню можно целиком запихнуть, потом завернуть раз восемь в свитер и отнести на помойку. Я вздохнула от собственных мыслей. Что, я на самом деле злая? Раз мне так все говорят. Ну злая, так злая.

– Любовь – очень жестокая вещь, Нелли Егоровна, – сказала я ей. – Значит, он вас не любит. Напишите стихи о неразделенной любви. Другого выхода у вас нет.

– Ты так думаешь? – Голос у Нелли Егоровны задрожал по-настоящему. – Он – меня – не любит?.. Господи… Ведь я догадывалась об этом… Он так смотрел на меня вчера вечером… Я еще думала – что этот взгляд означает…

– Он – Веня… – на всякий случай уточнила я, а то вдруг она плавно перешла к рассказу о своем крупном муже.

– Веня-а-а… – затряслась Нелли Егоровна. – Сидит, смотрит, как будто сказать хочет… И ведь я слышу его слова, все его признания! Он просто гордый, не подойдет, прямо так не скажет…

– Веня? – еще раз переспросила я, чувствуя, что в голове у меня что-то покачивается. Может, я схожу с ума, а она нормальная? Как Веня может ей что-то сказать? А вдруг – может?

– А сегодня… – продолжила Нелли Егоровна, вдохновленная моей реакцией. – А сегодня взял и покусал меня. Меня!.. Покусал!..

– Может, от любви? – вздохнула я.

– Ты думаешь? – Нелли Егоровна даже замерла. – От любви… Господи… А я-то… – Она стала нервно смеяться. – А я-то!..

– Нелли Егоровна… ой… – Сейчас я поняла, что такое неладное с моей… как ее назвать? Знакомой. Или соседкой. Или – кто она мне? Работодательница?

Нелли Егоровна увидела, что я смотрю на ее брови. Одна была накрашена толщиной в мой указательный палец, вторая тоже, но почему-то только до половины.

– Что? – Она хохотнула. – Красиво? Можешь звать меня сегодня Леонид Ильич!

Тут уже замерла я. Она что, правда с ума сошла? Кто такой Леонид Ильич? Она думает, что она – мужчина? А почему же она тогда добивается любви собаки по имени Вениамин? И рыдает оттого, что он ее не любит? Или у нее однополая любовь… Фу ты, какой маразм…

– Не знаешь? Ты не знаешь, кто такой Брежнев? – Нелли Егоровна в голос захохотала, Веня по-пластунски вылез из-под скамейки, отряхнулся и с совершенно наглющим видом уселся напротив нас, не приближаясь, на хорошем расстоянии. – Что с вас взять! Потерянное поколение!

– Потерянному уже двадцать пять лет, – уточнила я. – А мы – дети новой России. Мы уже себя нашли.

– Где? На помойке? Мне рассказывали, что ты по помойкам ходишь! Ужас. С моими собаками гуляет человек, который потом по помойкам ходит! А если ты им блох принесешь? Клещей? Туберкулез в открытой форме? Туда все плюют, а ты копаешься руками, нюхаешь! Зачем тебе это? Расскажи мне, мы же с тобой подружки.

Я хотела спросить, почему у нее одна бровь накрашена только наполовину и куда подевались ее настоящие брови – из волос, как у всех людей, зачем она их сбрила – или они просто выпали у нее? От неразделенной любви… Но спрашивать не стала, потому что Нелли Егоровна сама увидела себя в зеркале, ахнула: «Ах!», еще раз: «Ах!» – и побежала в ванную, тут же принеслась оттуда, хватая себя то за лицо, то за волосы, то за бока и охая.

– Вот почему…. А-а-а… Вот почему он меня разлюбил… Я же бровь одну стерла… как же я ее теперь накрашу… Это же несмываемая краска…

– Давайте я вам нарисую, – вздохнула я. Что будешь делать с таким нелепым взрослым? Была бы она ребенком, разговор бы у меня был другой. – У меня рука твердая.

– Рисуешь? – нервно спросила меня Нелли Егоровна.

– Стреляю из пневматического пистолета.

Она хохотнула, тут же перестала смеяться.

– Хорошо! Рисуй, только скорей! А чем? Чем ты нарисуешь?! – Нелли Егоровна вдруг стала выдвигаться на меня, отмахиваясь, как от насекомых. – Чем? Чем? Маркером? Чем? Чем? Чем?

Что-то ее зациклило на слове «чем», я дальше слушать не стала, цокнула языком Вене, он, зная этот условный сигнал, тут же притопал и сел рядом.

– Что? Сидишь, террорист? А если я тебе хвост наполовину в следующий раз отрублю? Забудешь, как кусаться?

Веня виновато клацал зубами, высовывая язык. Он знает, что Нелли Егоровна тает от этого жеста.

– Убери язык, – попросила я его. – Меня сейчас стошнит.

– А! А! А! – закричала Нелли Егоровна, слыша наш с Веней разговор, точнее (чтобы не сходить с ума, как она) – слушала мой монолог и его собачьи нормальные реакции: испугался, подлизался, повинился. Это для собаки нормально и даже доказывает, что я не права и что у него в голове есть хоть какие мозги.

– Я пошла, – сказала я. – У меня дела.

– Иди! – всплеснула Нелли Егоровна. – Если тебе важнее бегать по помойкам, чем помогать людям, – иди! Человек попал в беду, а ты идешь развлекаться! Если что найдешь интересное на помойке – расскажешь потом!

Как трудно, наверное, жить с таким характером.

– Я вечером с ними не пойду! – предупредила меня Нелли Егоровна, когда я уже переступила порог. – Так что собаки тебя ждут.

– А муж не может с ними выйти? – все-таки обернулась я.

Мне жалко не Нелли Егоровну, а собак, хотя они глупые и мерзкие. Но она будет их полчаса наряжать, рыдать, биться головой, чтобы надеть им пальтишки и сапожки, у Вени еще эти несчастные, долыса выбритые ножки… Алисоньку к прогулке она будет накручивать – чтобы сделать фотографию… Как наряженная, расфуфыренная Алисонька подняла мордочку и хочет ей что-то сказать. Например: «Ма, какая ты у меня сексапильная… Вот почему тебя Веня любит…» Интересно, в каких родственных отношениях находится Алисочка к Вене? Она его падчерица?

Перепрыгивая через три ступеньки, я скатилась с лестницы из подъезда и наткнулась на Маргариту Леонидовну, женщину, которая живет этажом выше Нелли Егоровны. Изумительно красиво одетая Маргарита Леонидовна махнула полой тончайшей длинной шубки, мех которой пострижен, и поэтому непонятно, какого зверька разодрали на ее шубу, обдала меня нежным ароматом ванильно-горьких духов и, скривив тонкие губы, обругала меня матом. Толкнуть в ответ? Ответить тем же? Сделать вид, что я плоховато слышу? Я выбрала глухоту. Подмигнула Маргарите Леонидовне, показала язык и помчалась в сторону остановки.

Размышлять, что так взбесило сегодня соседку, я не стала. Я с ней плохо знакома, никогда не сталкивалась лично, но как-то ее выбешивает от моего вида. Я знаю, как ее зовут, потому что Нелли Егоровна на нее часто жалуется – та не спит до трех часов ночи, ходит по квартире, топает, роняет что-то, включает на полную громкость телевизор. У Нелли Егоровны в подъезде много женщин, которые совсем не работают. И не все они замужем. У некоторых уже подросли дети и помогают им жить в свое удовольствие, не работая. У других где-то сдается вторая квартира, как у Маргариты Леонидовны, и они на это живут, горя не знают, меняют шубы из убитых зверьков и матерят соседей.


Когда я пришла на берег реки, там уже сновали волонтеры. У нас очень странная компания. Есть несколько старших школьников и студентов – это люди, в чем-то похожие на меня. А есть взрослые, они – другие. Я не думаю, что, когда мы вырастем, мы станем такими же.

Ко мне подбежал Мошкин. Он стал ходить на всякие волонтерские мероприятия не потому, что он хочет, чтобы жизнь на Земле стала немного лучше, а потому что гоняется за мной.

– Алекса, Алекса… – Подбежать-то подбежал, а что сказать – не придумал. – Гы… – издал неопределенный звук Мошкин. Попрыгал на месте, тряся руками, как будто освобождая уставшие от тренировок мышцы, снова сказал: – Гы… – Страшно разозлился на самого себя, что мозги никак не сворачиваются на самую остроумную колкость – а ему кажется почему-то, что меня надо завоевывать именно так, постоянно задирая и говоря глупости. – Гы… – Опять то ли проблеял, то ли засмеялся от неловкости Мошкин.

– Леша, пакет бери, – вздохнула я. Очень трудно с дебилами, особенно если они в тебя влюблены. – И пошли собирать бутылки.

– Гы! – обрадовался Мошкин. – Это… Прикид у тебя… тупой…

Я кивнула. Ну хоть смог выговорить что-то, и то ладно. Тупой прикид – это комплимент, на мошкинском языке.

– Мешок открой, поставь и ходи собирай – сначала пластик, а потом соберем стекло, в отдельный мешок. Если металлическое что-то будет, клади в сторону.

– Ага! – обрадовался Мошкин.

Мама не случайно спрашивает, нравится ли мне он. Если посмотреть на него со стороны, то кажется, что Мошкин – идеальный мальчик для того, чтобы в него влюбиться. Стройный, светловолосый, Леша не очень хорошо видит, но очков у него нет, и когда он молчит и серьезно, внимательно вглядывается в даль, то становится похожим на универсального положительного героя из американского фильма. Обычно это человек со славянской кровью – поляк какой-нибудь, чех или наш, сын эмигрантов. Лицо приятное, милое даже, глаза выразительные (только что они выражают у Мошкина – вот вопрос!), уши не слишком торчат, лоб ясный, высокий… Но! Стоит Мошкину открыть рот – беда. Потому что в голове у него мусор, вроде того, что мы сейчас собираем – неотсортированный.

– Алекса, Алекса… – Мошкин швырнул в черный пакет пару пластиковых бутылок из-под пива и снова нарисовался около меня. – А я думал… это… что ты не придешь… Блин.

– Штраф за «блин», – машинально сказала я, как обычно говорю своим полубратьям.

– А какой? – Мошкин застыл с какой-то грязной палкой в руках. Не знаю, что мешали или ковыряли этой палкой. Хорошо, что Нелли Егоровна не видит меня рядом с такой палкой, извелась бы вся.

– М-м-м… – Я подумала. У полубратьев штраф – десять рублей, но у них полно карманных денег. А вот что потребовать у Мошкина… – Нет, наоборот давай. Целый день без «блинов» – тебе приз.

– Какой? – Мошкин очень глупо улыбнулся.

Именно поэтому я и сказала, сама от себя не ожидала:

– Поцелуй. В щеку, разумеется.

Мошкин интуитивно схватился за свою щеку. Ему повезло, у него почему-то нет прыщей, может быть, пока не созрели, или вообще не будет. Так бывает, но крайне редко.

– Не-ет… Давай… – Он хотел что-то сказать, видимо, настолько глупое, что стал дико смеяться еще до того, как сформулировал мысль.

– Без торга, – отрезала я. – Тем более ты все равно не выдержишь без «блинов», у тебя, Мошкин, очень засоренная речь.

К нам подошел один из взрослых, совершенно непонятный человек, Михаил Тимофеевич. Вот как странно. Вроде человек делает доброе дело, отдает свое свободное время, изо всех сил старается ради других людей – ни за что, даже не за доброе слово. А вот неприятный он и всё тут. То ли из-за неопрятности, то ли из-за бегающего взгляда, который никак не фокусируется в одной точке, то ли еще из-за чего-то, трудно определяемого словами. Мы же сложные существа. Что-то видим, что-то слышим, а что-то ощущаем, и слов этому часто нет – тому глубокому, что ощущается.

– Как дела? – спросил Михаил Тимофеевич и улыбнулся.

Лучше бы он не улыбался. Когда у человека нет зубов – я понимаю, что он не виноват! – но когда у него нет многих зубов, а те, что есть, давно съедены, улыбка не получается. Точнее, получается, но особенная.

Если бы я не хотела стать фээсбэшницей, я бы пошла на философский факультет и философствовала бы с утра до вечера – почему у человека такие странные сны, непохожие на реальность, почему мы такие неоднозначные, противоречивые, почему люди все пугающе одинаковые в своей сути и одновременно такие разные… Но я хочу действовать, а не болтать. Поэтому мой выбор сделан в пользу разведки. Я буду работать дома, в России. Я понимаю, что офицер не выбирает. Недавно я прочитала, что слово «офицер» вернули в армию только в сорок втором году, а после революции всех, кто командовал, так и называли – командир. Младший командир, старший командир…

Так вот, командир не выбирает, как и солдат, где ему служить. Но я знаю, что я сделаю. Я языки учить не буду – чтобы меня не послали разведчицей в другую страну. Или так – учить буду – ведь надо знать язык врагов! – а на экзаменах специально буду сыпаться, чтобы получить четверку или тройку. И чтобы мне однажды не сказали: «Старший лейтенант Веленина, теперь вас зовут Джейн Кук, вы родились в штате Массачусетс, ваши родители умерли, вот вам новый паспорт, новый облик и новая биография. Служите Родине далеко за ее пределами. Езжайте и живите там, ждите задания».

Мошкин вместо ответа на вопрос Михаила Тимофеевича пренебрежительно хмыкнул. Не нравятся ему другие волонтеры, ему нравлюсь я. Даже ровесники не нравятся, из них он тут же ревнивым взглядом выбрал двух пацанов, к которым стоит ревновать, как он считает. А уж здешние взрослые – вообще не его компания. Увидят знакомые – засмеют.

– Как дела, ребятки? – опять спросил Михаил Тимофеевич, причем спрашивал он конкретно у Мошкина.

Тот недовольно повел плечами. Ну, уж конечно, на «ребяток» он точно не отзовется!

– Нормально, спасибо, – ответила я. – Собираем мусор. Сначала пластик, потом стекло. Кладем в пакет.

Золотое правило, которому меня, возможно, научила мама когда-то давно. Или я придумала его сама. Ведь никогда толком не помнишь, чему тебя учили, а что ты понял сам. Правило такое: когда взрослые не знают, что спросить, и задают сложные комплексные вопросы, например: «Ну, как ты? Как вообще жизнь? Что новенького?», надо начать описывать то, что ты делаешь в настоящий момент или делал сегодня:

«Я сейчас дописываю упражнение по русскому, потом вытру пыль с полки и пойду за хлебом». Или:

«Сегодня я ходила в школу на шесть уроков, потом у меня была тренировка в парке по спортивному ориентированию до семнадцати сорока пяти. Потом стемнело, и я пошла домой, ехала на троллейбусе. Сейчас сижу дома, читаю Лермонтова».

«А-а-а-а… – удовлетворенно скажет папа (этот тот взрослый, который чаще всех спрашивает у меня, что же у меня «новенького»), – молодец…»

Не надо рассказывать, что в школе сегодня был пик несправедливости, что классная дошла до края в своих издевательствах над людьми – ходила и нюхала, кто так сильно «воняет» после физкультуры, привязалась к девочке, которая и не ходила на физкультуру, просто Дылда ее не любит, что потом она заставила писать контрольную по тому материалу, который еще не объясняла, и твердо пообещала, что пересдать не получится…

Не надо папе рассказывать, что семиклассники подожгли туалет, и из-за этого на четвертом этаже нечем было дышать, а все твои уроки были как раз рядом с этим несчастным туалетом…

Тем более не надо доверительно ему открывать душу, что ты не уверена, кем ты хочешь стать – разведчиком, дешифровальщиком или философом. Или что ты никак не можешь найти лучшую подругу. Не клеится с дружбой.

Ничего этого папа слушать не станет. Может быть, стала бы бабушка, но ее нет. Про школу папа скажет:

– А приятного ничего не произошло в школе? А то у тебя как будто канал криминальных новостей. Убили, сожгли, обокрали… Хоть бы один позитив был! Как все-таки мать тебя обрабатывает! Видишь жизнь в темном свете!

Про профессию скривится:

– Говорю же, иди в налоговый институт. Пойдешь ко мне работать. Мне нужен свой человечек. Всегда будет хлеб с шоколадной пастой. И копченая колбаска с жирком.

И бесполезно объяснять, что такие химические соединения, как «шоколадная паста» и тем более «колбаска с жирком», я в пищу не употребляю.


– А куда вы потом пойдете, ребятки? – спросил Михаил Тимофеевич, опять у одного Мошкина.

Мошкин подозрительно посмотрел на него.

– Чо он хочет? – спросил Мошкин у меня.

– Леша, собирай бутылки, – спокойно ответила я, поворачиваясь спиной к Михаилу Тимофеевичу.

– Алекса, Алекса, – зашептал Мошкин, ненароком приваливаясь ко мне, – кажется, это… он псих.

– Мне так тоже кажется, Леша, только это не повод, чтобы ты на меня падал. Ты мне куртку измазал этой дрянью, выбрось ее наконец.

Мошкин глупо засмеялся, как будто я сказала что-то смешное и приятное, и зашвырнул палку далеко в лес.

Михаил Тимофеевич исподлобья смотрел, как мы пересмеиваемся и все удаляемся от него. Правда, неприятный тип. Интересно, а он зачем ходит собирать мусор? Неужели ему небезразлично то же, что и мне? Природа, чистота планеты, экология нашего родного района… Что-то я сомневаюсь. Уж очень у него взгляд странный. Это удивительное окошко внутрь человека, в его суть, в его душу. Какие необычные, пугающие, отталкивающие картинки иногда возникают в этом окошке…

– Интересно, кто он, этот Михаил Тимофеевич? – вслух продолжила я свои размышления.

– Он сказал, что он… это… продюсер.

– Кто?! – от неожиданности засмеялась я.

– Продюсер… Он мне предлагал… это… ролик записать… Это… там… музончик…

– Леш… – Я посмотрела на своего друга, который совершенно серьезно это рассказывал сейчас. – А ты умеешь петь?

– Не. А зачем там петь? Там… это… стоять надо… под музыку… и еще ходить…

– И что, ты согласился?

– Не…

– Почему?

– Там… – Мошкин опять засмеялся, покраснел. – Это… Алекса… не, да ну… это…

– Понятно. В голом виде стоять, что ли? И ходить…

– Ну да… – Мошкин трясся от смеха, а я обернулась, чтобы убедиться, что Михаил Тимофеевич отстал от нас окончательно.

– Жалко, что не согласился. Дылде можно было бы на Новый год подарить… Счастья бы было…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8