Наталия Гречук.

Петербург. События и лица. История города в фотографиях Карла Буллы и его современников



скачать книгу бесплатно

Она была в Париже!.

Этот снимок 1913 года подводит нас к скверу у Зимнего дворца. Знакомое место и, можно сказать, знакомая ограда, только предстающая в первозданном своем облике и там, где была когда-то поставлена… На белом фоне неба – роскошное чугунное кружево. Недаром же в столице ценили пышную красу решетки Царского сквера у Зимнего дворца наравне со строгой красотой фельтеновской решетки Летнего сада и изяществом воронихинской у Казанского собора.

Сам же сад устроен был тут в середине 1890-х годов. Но первое время оставался он без ограды. Как с сожалением сообщал в ноябре 1896 года журнал «Неделя строителя», объявленный Дворцовым управлением частный конкурс на проект не получил отклика.

Однако через какое-то время желающие участвовать в престижном состязании все-таки объявились. Победителем определили архитектора Р.Ф. Мельцера. Писали: его проект выдержан точно в духе самого Зимнего дворца. Соавторами Мельцера вполне можно назвать скульптора К.О. Гвиди, исполнившего потом «каменные работы», и В.И. Жилкина, тоже скульптора, создавшего некоторые детали решетки.

С мая 1898 года Царский сад превратился в строительную площадку: началось сооружение фундамента под ограду. Правда, официальная церемония закладки произошла позже. Может быть, еще лежит где-то там, под землей закладная доска с надписью: «В лето от Рождества Христова 1898, сентября 12, в царствование…» – в ряд с именами Николая II и Александры Федоровны занес свое имя и министр Императорского двора барон В.Б. Фредерикс.

Для ограды подобрали наилучшие материалы. Камень в столицу везли пароходами: гранит для цоколя – из Финляндии, красно-розовый песчаник – из Германии.

На Петербургской стороне появился специальный завод, названный «заводом-решеткой»: там работали исключительно над изготовлением металлических частей ограды.



Дело в том, что большие размеры ворот и звеньев решетки (ворота весили 1200 пудов, а одно звено – 250), как и значительная толщина деталей заставили не чеканить их, а ковать из горячего металла. Только изображения государственного герба, а также инициалы Николая и Александры в медальонах были чеканными.

Известно имя главного мастера, ковавшего решетку. То был Федор (Фридрих) Августович Энгельсон. Я храню письмо, присланное мне его внучкой, Людмилой Александровной Савельевой. Она написала, что дед ее был приглашен в Петербург лично Мельцером из Риги, где держал мастерскую по производству железных художественных изделий. Предстоящая работа так заинтересовала мастера, что он свое заведение в Риге закрыл и в Петербург переехал вместе с семьей, да так здесь и остался…

Решетка получилась такая красивая, что постановили показать ее на Всемирной выставке 1900 года в Париже. Туда, в российский павильон привезли ворота и два звена. Художественные их достоинства были высоко оценены и посетителями, и специалистами. Жюри присудило создателям ограды две награды: за высокое качество работы и за декор.

Петербуржцы увидели ограду у Царского сада во всем ее великолепии 21 декабря 1900 года.

К этому дню были разобраны леса у дворца, убраны с площади бараки, в которых рабочие обтесывали монолитные каменные колонны, «и новое украшение предстало в полном виде», как писал о том событии «Петербургский листок».

Со стороны набережной и площади располагались у дворцовых стен ворота с двуглавыми орлами наверху. Ажурные звенья решетки были украшены медальонами с вензелями из букв Н и А. В 1917 году эти орлы и вензели первыми и пострадали.

В «Архитектурно-художественном еженедельнике» за 12 апреля 1917 года попалась мне заметочка под ничего не значащим заголовком: «Решетка сквера у Зимнего дворца». Писалось же в ней вот что: «Надо отметить некоторое несоответствие уничтожения железных гербов на ограде у Зимнего дворца… с нижеследующим обращением петроградского общественного градоначальника к милиции…» Градоначальник, оказывается, «приглашал оберегать старинные здания и всякие на них украшения». Так что надо понимать, орлов сняли еще при Временном правительстве, у него же под боком… Может, тогда же и вензели были выломаны?

В 1919 году ограда бывшего Царского сада была снова одета в леса. На этот раз ее решили вовсе от Зимнего убрать. Где она после этого хранилась целых пять лет, не знаю. Но в 1924 году снова появилась на свет. «Решетка б. Зимнего дворца устанавливается в новом парке, который устраивается на ул. Стачек за Нарвской заставой», – писала в вечернем выпуске «Красная газета» 28 октября.

С той поры там она и стоит. Но судьба определила знаменитой ограде второе рождение: после многолетних восстановительных работ она недавно, можно сказать, обрела свой первоначальный облик…

Как покушались на площадь

На этом снимке вы опять увидите «незнакомое» знакомое. Дворцовая площадь, Зимний дворец – и какая-то непривычная деталь в привычном пейзаже…

«Новый бульвар у Зимнего дворца поражает своею беднотою: жиденький деревянный барьерчик вокруг засаждений, уродливая горбатая профиль тротуаров… обтрепанные полусухие деревья…», – возмущался хроникер «Недели строителя» в ноябре 1896 года. (Фотография, однако, делалась лет десять спустя, и деревья успели разрастись.)

…Бульвар этот появился на Дворцовой тогда же, когда разбили и Царский сад. Так реализовывался очередной план переустройства «самого людного», по словам той же «Недели строителя», «самого фешенебельного» места столицы.

Не успел, однако, бульвар зазеленеть по-настоящему, как уже известный читателю архитектор Мельцер представил в Городскую управу новый проект переустройства Дворцовой площади. Он предложил ее заасфальтировать, по краю тротуаров насадить липы, разбить тут цветники, поставить фонтаны – и «между прочим, снести нынешний бульвар от Штаба к Дворцовому мосту».

Мельцеровский проект получил высочайшее одобрение, однако и в 1912 году, как сообщал журнал «Зодчий», все еще обсуждался в Управе.

…Бульвар в конце концов все-таки исчез – и это хорошо: он и в самом деле был тут лишним. Слава богу, не загромоздили, не обезобразили чистый простор площади и цветники с фонтанами…

Но были, были еще и потом покушения на ее красоту! Знаете ли вы, например, о том, что Дворцовая площадь едва не стала весной 1917 года местом захоронения жертв Февральской революции? Так постановил 7 марта Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, распорядившись немедленно приступить к необходимым работам. Немедленно – потому что похороны назначены были на 10 марта. Образованная на этот случай похоронная комиссия не имела ни подробного плана, ни точно обозначенного места, где именно будут могилы. Зато были предложения снести Александровскую колонну – «памятник царизму» – и воздвигнуть на ее месте «монумент Свободы на телах погибших при завоевании ее».



Из специалистов на заседании похоронной комиссии были только четверо членов Общества архитекторов-художников: Е.Ф. Шреттер (не путать с широко известным архитектором В.А. Шретером, умершим в 1901 году), Л.В. Руднев (который потом создал памятник жертвам революции не Марсовом поле), С.С. Шиловский и П.А. Домбровский. Они предложили использовать под захоронение часть площади «со стороны Александровского сквера, близ трамвайных путей, на месте бывшей аллеи» (бульвара с нашего снимка?). Потом, на созванном 8 марта под председательством академика Л.Н. Бенуа экстренном соединенном собрании Обществ архитекторов, архитекторов-художников, гражданских инженеров, внепартийного Общества художников и еще нескольких творческих организаций эти четверо оправдывались тем, что хотели лишь добиться «хотя бы, чтобы осуществление идеи не было безобразным». У Е.Ф. Шреттера, впрочем, был «идейный» подход: захоронение станет «переходом» от «царского периода» (Дворцовая площадь) к «новой жизни» – площади Свободы, которую следовало устроить на месте вырубленного Александровского сада.

«Восторгаясь идеей устройства торжественных похорон и увековечивания памяти жертв революции», упомянутое собрание, тем не менее, выступило за «неприкосновенность старого Петербурга и его старинных памятников и мест»…

Еще один безумный проект встретился мне в журнале «Вопросы коммунального хозяйства» за апрель 1930 года. Архитектор В.Д. Каврайский представил на суд читателей свой план перепланировки площади Урицкого (так именовалась Дворцовая с 1918 по 1944 год). В виду того, что изначально она не была приспособлена для манифестаций трудящихся 1 мая и 7 ноября, говорил он, прохождение колонн по ней затруднено. Манифестанты должны смотреть на правительственные трибуны сбоку, да при этом приходится обходить лужи и выбоины, когда глаза вообще опущены долу. Значит, трибуны надо установить около Александровской колонны, против Сада Трудящихся, сам же сад вырубить, а на его месте проложить аллеи для прохождения шеренг. Между аллеями же можно было бы установить бюсты знаменитых личностей, а также памятные доски с различными изречениями, кои наблюдать и читать полезно и во всякие дни.

…До чего хорошо, что не все глупые проекты нам удается воплощать!

1920-й: взятие Зимнего

Поздним воскресным вечером 7 ноября 1920 года в Петрограде отряды революционных матросов, солдат и рабочих снова взяли Зимний. Этот штурм с энтузиазмом и восторгом наблюдали не меньше 170 тысяч петроградцев, собравшихся на Дворцовой площади.

Таким грандиознейшим действом была отмечена в нашем городе третья годовщина Октября.

…Страна была разорена, город был беден – на украшения средств не имелось. (Комиссия по организации празднества постановила: организациям и ведомствам «вернуть все плакаты и лозунги, выданные в связи с организацией II Конгресса III Коммунистического Интернационала. Указанная материя будет использована в Октябрьские торжества». Конгресс проходил в Петрограде летом того же года.) К празднику решили подготовить зрелища. И центральным стало «Взятие Зимнего» – инсценировка, придуманная и поставленная десятью петроградскими режиссерами, художниками и музыкантами, официально наименованными Коллективным Автором. Из городских газет, загодя начавших извещать о предстоящем необыкновенном спектакле, горожане смогли узнать лишь несколько фамилий, скрытых за этим «Автором»: Николай Евреинов, Гуго Варлих, Дмитрий Темкин. Интересно, что художника Юрия Анненкова, вспоминавшего потом в «Дневнике моих встреч» работу над знаменитым «пролетарским действом», газеты почему-то не упомянули.

Как писала «Петроградская правда», зрители и артисты должны были за один лишь час пережить все события, происходившие в течение 25 октября 1917 года. Правда, теперь события эти происходили на соединенных мостом двух трибунах – сценических площадках, установленных справа и слева от арки Главного штаба. «Белая» трибуна – для представлявших Временное правительство и буржуазию, «красная» – для тех, кто выражал чаяния пролетарских масс. (На нашем снимке как раз «белая» трибуна, в центре которой Керенский, «исключительно удачно воплощенный артистом экрана Бруком».) Еще одной сценой стали освещенные окна второго этажа Зимнего дворца: словно на киноэкранах двигались тут силуэты тех, кто действовал в дворцовых залах.

Участвовали в постановке около десяти тысяч человек: кроме актеров, которые были на этот случай по-военному мобилизованы, а потому работали бесплатно, еще учащиеся, а также матросы и красноармейцы Петроградского гарнизона…



Когда зрительный зал – огромная Дворцовая площадь, а зрителей – многотысячная масса, теряет значение слова, а воздействовать могут лишь звук и свет. Это прекрасно понимали создатели постановки. И звук, и свет они использовали сполна. Настоящая «Аврора» била из своих орудий, трещали настоящие пулеметы, раздавалась настоящая оружейная пальба, ездили броневики, ревели заводские гудки, летали в небе аэропланы. Специальные трещотки «аплодировали» речам, молотки выделывали стук костылей инвалидов, шагающих на своих деревяшках. И все это – в мечущихся лучах многих прожекторов, в пламени горящих факелов и костров. (Представляете, каково было управляться режиссерам?)

Однако для того, чтобы неподготовленные граждане не ударились в панику, их предупредили через газеты, что действие имеет «чисто театральный характер и не может служить поводом волнения, тем более, что все меры для поддержания порядка, охраны санитарной и пожарной приняты, а за порядок отвечает комендант города». На всякий случай, во всех подъездах Зимнего (он тогда стал у нас Дворцом Искусств) расположились врачебные пункты.

Публика в большинстве своем хорошо разбиралась в происходящем на сценах из собственного близкого знания не таких уж и давних событий. Остальные – опять же через городскую печать – смогли ознакомиться со сценарием. Но все расходились с площади с массой впечатлений, возможно, и неодинаковых.

При этом, наверное, никто не мог отрицать, что подобного зрелища «на земле никто нигде никогда не ставил». Недаром о «Взятии Зимнего» образца 1920 года, как писал потом Юрий Анненков, упоминают чуть ли не все труды по истории современного театра, не только отечественные, но и зарубежные.

…Между прочим, газеты тех дней сообщали также и о том, что Петроградскому окружному фотокинокомитету поручено было заснять эту постановку. «В десятках экземпляров разойдется фильма по всему миру, повествуя, с одной стороны, о героической борьбе русского пролетариата, а с другой – показывая успехи русского искусства, имевшего силы в такой напряженный момент… создать это первое и единственное в мире зрелище».

Возможно, эту «фильму» потом не раз использовали в отечественном кино при создании исторических «октябрьских» лент…

Беззащитная красота

Музей на островке

Есть такой церковный праздник – Духов день, с ним когда-то прочно связан был Летний сад. Хоть и понедельник, а был он для него особенным: столичные купчихи по обычаю вывозили в сад принаряженных своих дочек, девиц на выданье – на смотрины.

Невест в Летнем саду давно уж теперь не демонстрируют. Зато по-прежнему можно любоваться здешними статуями. Из-за них-то этот маленький островок в берегах реки, двух речек и канавки превратился сам собою в прекрасный музей.

Надо сказать, экспонаты его неоднократно менялись на протяжении трех веков. Только в мемуарах и описаниях остались свидетельства, например, о бывших там еще при Петре I позолоченных скульптурах из свинца, изображавших Эзопа и героев его басен. Исчезли из сада навсегда по разным причинам и некоторые мраморные статуи.

(Любопытна в этой связи информация, опубликованная в одном из номеров вечерней «Красной газеты» за 1925 год. «На Фонтанке, в доме, где находилась б. придворная прачешная, случайно обнаружено обширное кладбище статуй Летнего сада, – писала она. – В подвале дома, под дровами найдено до 50 мраморных и гранитных пьедесталов 18 века, а также торсы, головы и другие части статуи, находившихся в Летнем саду…».)



Но коллекция продолжала пополняться и спустя многие годы после создававшего ее Петра.

Так в июле 1854 года «С.-Петербургские ведомости» сообщили о «новости Летнего сада» – о появившихся там нескольких новых мраморных статуях. «Особенно понравилась мне, – писал автор «Ведомостей», – статуя Орфея работы Антона Канновы». Упомянул он еще и «Ребенка с лебедем» Баумгена, указав, что поставили их на «узенькой аллейке», ведущей от главной к Фонтанке…

А по свидетельству газеты «Голос», в 1863 году Летний сад украсился новыми статуями, перенесенными из сада

Таврического: по той причине, что будто бы тот вместе с дворцом был продан некоей компании, составившейся для устройства там постоянной всемирной выставки…

Разумеется, наш петербургский климат – не для итальянского мрамора. На открытом воздухе статуям Летнего сада выживается трудно. Между прочим, традиция укрывать их на зиму очень старая: будто бы еще Анна Иоанновна повелела это делать. «По случаю наступающей зимы и огромного количества падающих листьев, – оповещала 5 октября 1847 года газета «Русский инвалид», – будут заключать Калигулу, Помону и другие изваяния в серые будки, для предохранения произведений искусства от трещин, пятен и сырости».

Отразил это позже, со свойственной ему мрачностью, и Андрей Белый в своем романе «Петербург»: «Статуи поукрывали под досками; доски являли поставленный гроб; гробы обстали дорожки; в них ютились и нимфы, и сатиры, чтобы морозом не изгрызал их зуб времени…».

Но если бы одним лишь морозом грыз мрамор этот зуб! «Каждое лето бедный Орфей, кроме потери Эвридики, теряет свои пальцы», – посетовал некий автор «С.-Петербургских ведомостей» в 1859 году. И поведал о «бородатом скульпторе в нагольном тулупе», с корзинкой, наполненной мраморными носами и пальцами. «Скульптор» этот «дополнял Канову». «Кажинный год антихристы какие-то, прости Господи, потешаются эдак, чтоб им пусто было!»

Да, время и «антихристы» брали свое. «Уж давно инвалидный вид греческих богов и богинь служит темой для острот и игривых замечаний гуляющей публики, – писало «Новое время» в июне 1911 года. – Из 81 изваяния целых почти нет, и все с трещинами… У многих отбиты кисти рук и следки. Некоторые божки без носов и иных частей… Загрязнены статуи до неприличия…»

Сад принадлежал тогда Дворцовому ведомству, и оно наконец поняло, что пора затевать реставрацию. При этом тамошние чиновники решили, что никто лучше итальянцев с этим не справится. «Ведомости СПб градоначальства» уже и оповестить читателей успели, что итальянские реставраторы взялись за эту «крупную работу», потребовав платы в 22 тысячи рублей.

Однако отреставрировали тогда статуи Летнего сада отечественные специалисты – скульптор Дмитрий Малашкин и мраморщик, владелец мастерской Александр Андреев, за шесть тысяч. Уже в мае 1912 года Малашкин докладывал в Обществе архитекторов о первых результатах работы. О том, как «замастичиваются» трещины, как изготавливаются в гипсе, а потом переводятся в мрамор недостающие части, как крепятся они тончайшими шпонами к статуям, как подкрашивается новодел ореховой протравой для получения нужного оттенка. Члены общества во главе с академиком архитектуры Иеронимом Китнером действия реставраторов одобрили и сказали, что надо бы так же взяться и за статуи в Екатерининском парке Царского Села…

А снимок наш из времен, когда статуям Летнего сада потребовалась помощь экстренная. Знаменитое ленинградское наводнение 1924 года. Вода, наделав много других бед, повалила и изваяния в саду. На расчистку тогда явилось много добровольцев, о чем свидетельствует и фотография. Обращу ваше внимание на то, что делал ее сын Карла Буллы – Виктор, пошедший, как и его брат Александр, по стопам отца. Виктора Карловича должны мы с вами благодарить и за то, что он сохранил отцовский архив и передал его городу.

Вопрос «на засыпку»
 
На Лебяжьей на канавке
Нету лебедя нигде,
Белым лебедем проходит
Только облако в воде.
 

Смотрю на эту фотографию, и если бы не сидящие на садовых скамейках старый генерал, чиновник в белой фуражке, и рядом с ним дама, подумала бы, что сделан снимок в какое-нибудь недавнее лето. Но я знаю точно, что снят прелестный этот пейзаж еще Карлом Буллой в 1913 году.



Истинная красота все-таки времени не подвластна. Хотя на нее нередко покушаются. Знаете ли вы, например, что Петербург – и мы с вами – могли запросто лишиться Лебяжьей канавки?

…14 мая 1907 года в очередном заседании Городской думы слово для заявления попросил гласный, сиречь думский депутат, Василий Силантьевич Кривенко. Выступил он по поводу Лебяжьего канала (в те времена наша канавка звалась каналом): дескать, тот среди других «не только бесполезных, но и вредных каналов» занимает первое место, а потому необходимо его засыпать. Тем самым попутно решены будут еще две проблемы – во-первых, не понадобится предполагаемая перестройка Нижне-Лебяжьего моста, а во-вторых, можно избавиться от Верхне-Лебяжьего, который «своим горбом» весьма мешает сообщению по невской набережной.

Это предложение гласного Кривенко выглядит неожиданным. Между тем еще в 1882 году Городская дума стояла перед вопросом: что выгоднее – потратить деньги на очистку Лебяжьего канала или, не мудрствуя лукаво, засыпать его? Управа просила на очистку 13 156 рублей и была против засыпки: канал проводит невскую воду в Мойку, он препятствует заболачиванию Летнего сада…

Но тогда, не споря долго, согласились на сам канал не покушаться. Более того, в 1902 году «комиссия о северных железных и водных путях» решила использовать Лебяжий канал как судоходный путь из Невы в Мойку и Екатерининский канал, для чего попросила на его «уширение и углубление» почти миллион рублей. Просьбу эту, впрочем, даже рассматривать не стали.

И вот идея засыпки все-таки воскресла – и породила многолетнюю взволнованную дискуссию, и не только в Думе и Управе, но вообще в городе. В нее включились архитекторы, историки, обыватели и даже Императорский двор.

Но давайте вспомним родословную Лебяжьего канала.

Точная дата его появления на свет в общем-то неизвестна. В этом признавались даже эксперты, назначенные Думою для прояснения вопроса, касающегося судьбы этой крошечной ленточки в пышном наряде столицы. По сведениям, имеющимся в «Описании С.-Петербурга», изданном И.И. Пушкаревым в 1839 году, Лебяжий канал проведен был в 1711 году. Однако знаток Петербурга П.Н. Столпянский писал в начале XX века в журнале «Старые годы», что работы по прокладке канала (а велись они по повелению Петра I для осушения болотистой местности Царицына луга, составлявшего с Летним садом единое целое) закончены были только в 1715 году, а то и позже. И обозначен он был впервые на плане города, составленном в 1725 году.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33