Наталья Миронова.

Тень доктора Кречмера



скачать книгу бесплатно

Вера послушно кивала. Ей вспомнилось, что папа любил пить чай вприкуску, но с быстрорастворимым рафинадом, вытеснившим из продажи все другие сорта сахара, это было невозможно. Папе присылали твердый кусковой сахар с Тихорецкого сахарного комбината. Но не один же папа любил твердый сахар! Просто у других не было таких возможностей.

– А нагляднее всего, – продолжал Евгений Дмитриевич, – механизм инфляции виден на спичках. Да-да, на спичках, зря ты улыбаешься. Вот смотри: коробок спичек стоит копейку, и цена не меняется уже много лет. Но только раньше за копейку давали сто спичек. Потом вышел новый ГОСТ: семьдесят пять спичек в коробке. А теперь… видишь? – Он достал из кармана коробок спичек. – Фабрика «Гигант», шестьдесят штук в коробке. Думаешь, так обстоят дела только со спичками? Вот возьмем, к примеру, магазины копченой колбасы.

В Сочи в конце 80-х появилось несколько таких магазинов. Очереди стояли колоссальные.

– Да, очереди стоят, – словно угадал ее мысли Евгений Дмитриевич, – но купить можно. А знаешь, что самое интересное? Думаешь, увеличился выпуск колбас? – Он покачал головой. – Ничего не изменилось, кроме цены.

Евгений Дмитриевич дал Вере прочесть книгу академика Канторовича «Оптимальные решения в экономике», пристрастил ее к чтению «Экономической газеты» и журнала «Вопросы экономики». В горбачевские годы эти издания стали захватывающе интересными. Конечно, мама ни за что не разрешила бы Вере на них подписаться, но Евгений Дмитриевич делился с ней тем, что выписывал сам, кроме того, она бегала в библиотеку, читала в толстых журналах статьи Лациса, Геннадия Лисичкина, Попова, Селюнина, Черниченко, Петракова, Шмелева…

Многие женщины завидовали Вериной маме. Всем хотелось иметь такую дочку, как Вера, – скромную, прилежную, успевающую по всем предметам. Но когда Веру хвалили в мамином присутствии, маме это не нравилось. А тут еще упорные слухи, что она Веру не любит и обижает.

– Жаловаться на меня вздумала? Жаловаться? – повторяла Лидия Алексеевна, наслушавшись разговоров о том, что она не ценит дочь и что надо бы быть с ней добрее. – Почему мне все твердят, что я с тобой плохо обращаюсь? Что ты им наболтала?

– Мама, я никому ничего не говорила, – отвечала Вера.

– Нет, ты мне скажи, ты мне объясни, чем ты недовольна? Тебя здесь пытают? Голодом морят?

Ее не пытали и не морили голодом, но ежедневно, ежечасно внушали, что она – никто, ничто, дефектная ваза, в которую даже воды не нальешь. Что ее мнение никому не интересно, что ее нужды будут удовлетворены в самую последнюю очередь, и пусть еще спасибо скажет, ей и этого много.

Вера упрямо отмалчивалась. Чтобы не слышать материнских попреков, она выстраивала в голове колонки цифр. Столбцы, башни, пирамиды. Она играла с ними, рассыпала их, опрокидывала, перемешивала, и они никогда не терялись, никогда ее не подводили, снова выстраивались стройными столбиками. За колонками цифр с их чистой и строгой красотой Вера пряталась от хаоса и безобразия окружающего мира.

Вот если бы папа был жив…


…Школа стала для Веры убежищем. Здесь ей было хорошо, здесь ее уважали и восхищались ее способностями, здесь у нее появились друзья. Здесь было то, в чем она с детства нуждалась: разумный распорядок. Здесь торжествовало неизвестно откуда взявшееся, но глубоко укоренившееся в ее душе чувство справедливости. Только мама встречала Верины школьные успехи более чем прохладно, видимо, догадываясь, что в школе власть над дочерью от нее ускользает. Она никогда не хвалила Веру за пятерки, исподволь давая ей понять то, что старшая сестра однажды простодушно выразила открыто:

– Да такой страхильде, как наша Верка, только и остается, что учиться! Кто ж ее замуж-то возьмет?

Вера не обиделась. У нее давно уже и прочно засело в голове, что она нехороша собой. Еще с детского сада, когда она не понравилась мальчику Саше. А может, и не Саше. Разглядывая в энциклопедии бескровные аскетические лица средневековых монахов-математиков, она говорила себе: «Да это же я! Это мое лицо!»

А мама, когда Вера, учась уже в десятом классе, приняла участие в математической олимпиаде, даже приходила в школу объясняться с директором и учителем математики, чтобы не загружали дочку дополнительными заданиями. Но ее не захотели слушать.

– У Веры исключительные способности, – сказал ей Евгений Дмитриевич Горегляд. – Вам бы гордиться такой дочерью. Она может прославить весь наш город. Ей прямая дорога – на мехмат, но сейчас наука в таком загоне… Пусть лучше пойдет на экономический, хоть с голоду не умрет. Но она должна учиться, а вы хотите сделать из нее домработницу! Все равно что микроскопом гвозди забивать!

Другие учителя дружно согласились с Евгением Дмитриевичем. Никто из них не поддержал Верину маму, и той пришлось отступить, тем более что директриса припомнила ей другую сцену такого рода. Всего несколько лет назад столь же шумно и скандально мама «объяснялась» в школе из-за своей старшей дочери, только ситуация была прямо противоположная. Лора училась еле-еле, и мама просила «натянуть» ей оценки, чтобы ее допустили к выпускным экзаменам.

– Вы понимаете, что творите? – возмущалась директриса. – Вы же губите девочку! Это вы ее распустили! Она прогуливает, курит, всем хамит, ведет себя разнузданно. Чего вы добиваетесь? Чтобы она пошла по рукам?

Мама подтянула «тяжелую артиллерию»: своего друга из горкома партии. В 1987 году, когда Лора кончала школу, его слово еще много значило. Оно и стало решающим. Впрочем, учителя сдались довольно легко. Никому не хотелось возиться с Лорой еще год, вот ей и «натянули» тройки в последней четверти. Вся школа, затаив дыхание, ждала дальнейшего развития событий. Сдать экзамен по математике и написать сочинение Лора могла разве что чудом.

Чуда не произошло. То есть Лора сдала экзамены успешно, но задачи за нее решила и сочинение написала Вера.

– Ты должна помочь сестре, – объявила тогда мама тринадцатилетней Вере.

– Это нечестно, – ответила Вера.

– А тебе-то что? Тоже мне принципиальная нашлась! – ввернула Лора.

– Как вы себе это представляете? – не сдавалась Вера. – Я же не могу вместо Лоры пойти на экзамен, меня не пустят!

– Не волнуйся, с этим я разберусь, – успокоила ее мама.

В тот раз мама чуть ли не впервые в жизни заговорила с Верой ласково, даже просительно. «Будь хорошей девочкой», – говорила она папиными словами. Вера согласилась.

Мама заранее достала в гороно экзаменационные задания по математике. Там было два варианта, и Вере пришлось решить оба. Никто ведь не знал, какой из них достанется Лоре! Лора протащила в класс оба варианта и второй, не нужный ей, отдала подружкам, таким же бездельницам, как она сама. В тот год весь класс сдал выпускной экзамен по математике на «отлично».

Мама достала и темы экзаменационных сочинений. Темы были такие: «Средства типизации в рассказе Тургенева «Бурмистр», «Образы комсомольцев в романе Островского «Как закалялась сталь» и свободная тема «Человек – это звучит гордо».

– Только давай попроще, без своих наворотов, – попросила Лора. – Лучше на вольную тему.

Но Вера выбрала Тургенева.

– Ты что, издеваешься? – возмутилась Лора, прочитав сочинение. – Я вообще без понятия, о чем тут речь! Никто не поверит, что это я писала.

– Тут все очень просто, – принялась растолковывать ей Вера. – Тургенев дает понять читателю, что такая деревня с таким Софроном-бурмистром может встретиться на каждом шагу. Крепостное право изживает себя, но таким, как этот Софрон, оно выгодно. Формально он крепостной. Он ни за что не отвечает, налоги платит не он, а помещик Пеночкин. А на самом деле деревня – его собственность. Помещиком он крутит, как хочет, да и сам помещик – полный дегенерат, уж на него автор красок не пожалел. Но главное, Тургенев подводит нас к мысли, что таких деревень много, только приглядитесь, и увидите у себя под боком такую. Это и есть средства типизации.

– Ты чего мне музги пудришь? На кой мне вся эта хрень? – спросила Лора, никогда не стеснявшаяся в выражениях в присутствии младшей сестры. – Ты что, не могла написать про комсомольцев?

– Мы «Как закалялась сталь» еще не проходили, – заупрямилась Вера.

На самом деле Вера, конечно, прочитала роман Николая Островского. В Сочи, где автору в 1935 году был подарен дом, этот роман не только входил в программу по литературе, он стал настольной книгой для учителей. Детей в обязательном порядке водили в Дом-музей Островского. Но Вере роман не нравился, а для Лоры такой ответ оказался единственным аргументом, доступным ее пониманию. Пришлось им удовлетвориться. Все равно крыть ей было нечем. Парадигма «Елена – Элен – Элеонора – Нора – Лора» сильно истощила ее умственные способности. Она взяла сочинение, написанное каллиграфическим почерком отличницы, и, по своему собственному выражению, «сдула» его. За сочинение ей поставили пятерку, а в аттестате вывели тройку. Все остались довольны.

Глава 3

На Верино счастье, для заключительного этапа сложной, многоступенчатой математической олимпиады с призом в виде студенческого билета в Плехановскую академию был выбран город Сочи, иначе мама могла бы ее и не отпустить. Предварительные этапы проходили заочно в 1991 году, еще в другой стране, а весной 1992-го в Сочи съехались финалисты со всех концов бывшего Союза. В ходе этого финального состязания многие отсеялись. Оказалось, что на предыдущих этапах им помогали старшие. Вере никто не помогал, ее любимый учитель умер вскоре после путча, еще до распада Союза. Все задачи Вера решала сама. На олимпиаде она победила, как сказали бы спортивные комментаторы, «с большим отрывом».

Ее зачислили в академию. Она даже съездила на слет в Москву, несмотря на возражения матери, и познакомилась с Колей. Он показался ей сказочным принцем. Он олицетворял все то, о чем она даже мечтать не смела. Все, чем она не была, но хотела бы стать. Веселый, жизнерадостный, ничего не боящийся, уверенный в себе… Настоящий москвич.

И он заразил ее своей уверенностью. Рядом с ним Вера распрямлялась, ощущала себя свободной и… почти красивой. Забывала о том, какая она неуклюжая, несветская, забывала даже о материнской тирании. С Колей можно было говорить «об умном», не чувствуя себя дурой. С ним вообще можно было быть собой, ничего не опасаясь. И он смотрел на нее так, будто, кроме нее, Веры Нелюбиной, никого на свете не существовало. Она никогда раньше ничего подобного не испытывала.

* * *

Всего этого Коля – единственный сын в интеллигентной московской семье – даже и вообразить не мог. У его родителей тоже отношения складывались по-всякому, но за годы совместной жизни отец с матерью как-то притерлись, притерпелись друг к другу. Порой соскальзывали в привычные упреки. Дело нехитрое: одно сказанное не тем тоном слово, и пошло-поехало, «понеслась зима в Ташкент», как любил приговаривать Колин отец. Но они шли на взаимные уступки, а главное, любили сына и всегда оберегали его. Им бы и в голову не пришло делать его заложником своих ссор. Да и не так страшны были эти ссоры…

Колин отец, Александр Николаевич Галынин, авиаконструктор и преподаватель МАИ, был красавцем и пользовался большим успехом у дам. Он так хорош, считали дамы, что грех не поделиться. «Не жадничай, Натка, – откровенно заявляли Колиной маме приятельницы. – Неужели ж все это тебе одной?»

Иногда Александр Николаевич, избалованный женским вниманием, позволял себе небольшие «отлучки», легкие «загулы». Ничего серьезного, ему просто хотелось почувствовать себя молодым. И стоило Колиной маме нахмурить бровь, как он дисциплинированным солдатиком возвращался в строй.

Зато стоило Наталье Львовне отлучиться из дому – а ей часто приходилось ездить в командировки, – как Александр Николаевич начинал томиться, хандрить, кукситься и даже болеть. Нет, он не ревновал жену. Но без нее ему было плохо, он места себе не находил. И Коля видел, что отец не притворяется, не симулирует, у него и вправду обострялись всякие хронические хвори. Когда жена звонила, он жаловался на здоровье и требовал, чтобы она поскорее вернулась, а Наталья Львовна сердилась и говорила, что он ей работать не дает.

Семья была крепкая, дружная, Коля привык, что он в ней – царь и бог. У многих его друзей дела обстояли не так благополучно, но даже бурно расставшиеся родители одного его школьного друга не вымещали зло на сыне. Ничего подобного нравам, царившим в семье Веры, он никогда не видел. Но ему многое стало понятнее. Во всяком случае, он так думал.

* * *

Несколько дней они провели как в раю. Вера показала Коле сочинский дендрарий, самшитовую рощу, другие живописные уголки. Она обеспечила даже транспорт. О том, что у Коли есть водительские права, Вера узнала еще в Москве и в письмах посоветовала ему взять их с собой. На следующий же день после приезда она отвела Колю на авторемонтную станцию, где какой-то хмурый небритый тип, весь черный от тавота, шедший под именем «дядя Витя», даже не здороваясь, сполоснул руки бензином, провел их в тесную, захламленную контору, сунул Коле какую-то бумагу и ткнул потемневшим пальцем:

– Распишись тут.

Это была доверенность на вождение машины.

– А разве ее не нужно заверять у нотариуса? – нерешительно спросил Коля.

– Обойдутся, – мрачно отрезал дядя Витя, протягивая Коле ключи.

– Дядю Витю все знают, – с гордостью добавила Вера.

– Ты вытащила его из горящего дома? – полюбопытствовал Коля, пока они шли к новенькой темно-синей «мыльнице».

– Нет, – растерялась она, – а почему ты…

– Почему он доверил тебе машину? Он же фактически не мне доверил, а тебе. Меня он в первый раз видит.

– А-а… Я помогала его сыну по математике.

– И?

– И он не остался на второй год.

– Больше вопросов нет, – засмеялся Коля.

* * *

Вера вспомнила, как это случилось, и улыбнулась. Как-то раз, проходя в школе мимо кабинета директора, она увидела в «предбаннике» забавного мальчишечку. Она знала, что его фамилия Колесников, он учился в параллельном классе. Мальчик сидел, понурив круглую белобрысую голову с вихром на макушке, прижимая к животу портфель, как щит, и с тоской глядел исподлобья на закрытую дверь кабинета. Ни дать ни взять школьник с картины Решетникова «Опять двойка»!

– Неприятности? – спросила Вера, войдя в «предбанник».

– Папку к директору вызвали, – уныло сообщил мальчик.

Вера нахмурилась. Вызов в школу не просто кого-нибудь из родителей, а непременно отца означал, что втайне школьное руководство рассчитывает на строгость. Проще говоря, на порку. Об этом никогда не говорили вслух, но это подразумевалось.

– Что ты натворил?

– По математике кол схватил, – сказал мальчишечка. – В четверти пара.

– Бить будет? – участливым шепотом продолжила расспросы Вера.

– Не, папка у меня молоток! – Мальчик расплылся в улыбке, но тут же снова понурился и тяжко вздохнул. – Но пилить, конечно, будет.

– А за что кол?

– Не понимаю тангенсы и котангенсы.

– А синусы и косинусы? – невольно улыбнулась Вера.

– Тоже не очень, – со скорбным вздохом признался мальчик и торопливо добавил: – Да на кой они мне, эти синусы, век бы их не видеть! Вон, папка у меня – лучший механик в городе! И без всяких синусов. Я тоже в моторах здорово секу, даже ему иногда помогаю. Вырасту – в гонщики пойду. Не нужна мне вся эта математика.

– Нет, не скажи, с математикой все же лучше, – возразила Вера. – Она ум в порядок приводит. Это не я, это Ломоносов так сказал. Хочешь, я тебе объясню? Про синусы? У тебя тетрадка чистая есть? Да нет, учебник не нужен, – добавила она, увидев, что мальчик вытаскивает из портфеля до боли знакомый учебник Погорелова, – ты мне тетрадку дай, сейчас я тебе все сама нарисую. Тебя как зовут?

– Ваней.

– А меня Верой. Будем знакомы.

Вера очень быстро поняла, что Ваня Колесников отстал от школьного курса и наверстывать придется не только тригонометрические функции. Ей не раз приходилось видеть таких вот несчастных школяров, выпавших из учебного процесса. Отвлекся, заскучал, не уловил объяснение учителя, а дальше все идет само собой: вскочить на подножку уходящего поезда уже невозможно, поезд катит куда положено, а забытый пассажир остается на перроне.

Уже давно этот мальчик махнул на себя рукой, даже не пытаясь бежать за ушедшим поездом. На уроках математики сидел, тоскливо уставившись в окно, отставал все больше и больше и понимал, что, беги не беги, поезд все равно не нагонишь. Но Вера, ехавшая в поезде, заметила отставшего пассажира и решительно рванула стоп-кран.

Нащупав «точку отсчета», она начала объяснять материал – очень подробно и терпеливо, по миллиметрам, поминутно проверяя, понятно ли ему. Поэтому они продвинулись не очень далеко, когда дверь кабинета открылась и вышла директриса, а следом за ней – озабоченно хмурящийся дядечка в пиджачной паре, но без галстука. Пиджачная пара сидела на нем как-то косовато: ему явно был привычнее рабочий комбинезон.

– Нелюбина? – опешила директриса. – А ты что здесь делаешь?

– Здравствуйте, Анна Яковлевна, – Вера торопливо поднялась со стула. – Не ругайте Ваню, – обратилась она уже к обоим. – Он просто отстал немного. Я с ним позанимаюсь, и мы все нагоним.

– Ну, если сама Нелюбина с ним позанимается, – сказала директриса хмурому дядечке, – тогда я за него спокойна. Наша отличница! Вундеркинд!

Но дядечка уже настроился ругать сына.

– Вечно с тобой, Ванятка, одна морока! – Он перевел взгляд на Веру. – И охота тебе, отличнице, с таким оболтусом вожжаться?

– Он не оболтус. Просто он немного отстал, – повторила Вера. – Ничего страшного, мы все наверстаем.

Они договорились, что Вера будет приезжать к ним домой. На первых порах три раза в неделю. Жил дядя Витя, он же Виктор Семенович Колесников, очень удобно: в Мамайке, прямо у конечной остановки автобуса. Вере и в голову не пришло, что ей будут платить, она предложила свои услуги бескорыстно, от чистого сердца, как с ней самой занимался Евгений Дмитриевич. Но дядя Витя, автомеханик от бога, привыкший «левачить» с ремонтом частных «Жигулей» и «Волг», мысли не допускал о каком-то ином варианте, кроме платного.

В глубине души он сочувствовал сыну. Он и сам сохранил смутные воспоминания о школьных уроках математики, как о какой-то пытке водой: две трубы, через одну вода вливается, через другую выливается… Бр-р-р! Черный ужас.

Так Вера начала зарабатывать. У нее появились и другие ученики. Одного «клиента», как ни странно, ей привела старшая сестра. Это был Ашот Багдасарян, уже в конце 80-х сделавшийся фактическим владельцем питейно-развлекательного заведения. Вера вела у него калькуляцию и проверяла деловую документацию. Она и не знала, что в самом скором времени эти знания ей пригодятся и сослужат неоценимую службу. Впрочем, Вера никакое знание не считала лишним.

Мама потребовала, чтобы Вера отдавала заработанные деньги ей, и тут Вера впервые в жизни проявила характер. Она стала вносить в общий бюджет примерно треть месячных расходов семьи на питание и коммунальные платежи, но остальное оставляла себе. Попросила дядю Витю открыть сберкнижку на ее имя и все свои заработки собирала на этой книжке. Пока ей не исполнилось шестнадцать, родители учеников переводили плату ей на счет.

– Это мне на учебу, – говорила Вера, хотя мама слышать не хотела ни о какой учебе.


…Она сама не понимала, как ухитрялась все успевать. Училась, убирала, готовила, покупала продукты, возилась в саду, занималась с учениками… Когда мать в очередной раз приступила к ней с разговором о том, что она должна вносить заработанные деньги в общий котел, Вера спросила:

– Мама, а ты никогда не задумывалась, сколько прибавочной стоимости ты из меня выжимаешь?

Лидия Алексеевна смутилась. Кругом уже властно заявляла о себе новая жизнь, разрешили ИТД – индивидуальную трудовую деятельность, – росли, как на дрожжах, кооперативы, но ей, родившейся в 1950 году, этот язык был хорошо знаком. Она не нашлась с ответом, промолчала и больше не заводила разговора о деньгах.

Конечно, Вере хотелось купить себе что-нибудь. Ей надоело донашивать вещи за старшей сестрой. Лора любила одеваться ярко, броско, а Веру такая одежда тяготила, она все время старалась прошмыгнуть незаметно. Но она твердо решила уехать учиться в Москву и почти не трогала деньги. Купила универсальную черную юбку с белой блузкой и пару практичных туфель, а остальное берегла до решающего часа.

* * *

На темно-синей «мыльнице» дяди Вити, отлаженной, надо было признать, на диво, Коля и Вера объездили весь нелепый, растянувшийся на сто пятьдесят километров город Сочи, даже живописные отроги Красной Поляны, в те годы еще не так свирепо охраняемой…

Колю поражало, сколько у нее знакомых. Вера могла помахать с другой стороны улицы какой-то женщине и на ходу бросить ему:

– Это куратор нашего художественного музея, она покажет нам запасники. В нашем музее есть интересные картины, только их до недавнего времени не выставляли…

И они пошли в музей, причем в те часы, когда он официально был закрыт. Женщина-куратор впустила их в залы, где Вера и Коля смогли в полном одиночестве насладиться радостными и солнечными картинами Машкова, Куприна, раннего Кончаловского и других художников русского авангарда, рисунками Серова и Кустодиева.

В пустом здании музея, выстроенного в 1936 году в стиле «сталинский ампир» (Коля называл его «стиль вампир»), было жутковато, и Коля начал дурачиться. Объявил себя привидением – диким, но симпатичным – и принялся изображать Сталина, заставляя и Веру, и женщину-куратора умирать со смеху.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36