Наталья Казьмина.

О театре, о жизни, о себе. Впечатления, размышления, раздумья. Том 1. 2001–2007



скачать книгу бесплатно

У Л. Каневского в «Рабе» две роли. Разницу – почти раки съели: только разный тембр голоса, а пластика майора Томина. М.б., он просто плохой артист?

Жаль, что Семеновский не воспользовался моим планом. Этот разговор мог бы получиться интересным. Жанр – «Школы злословия». Конечно, Ю. Богомолов (редактор отдела культуры газеты «Известия» в 1998–2004 гг.) потребовал бы свой %, но мы, как все нормальные евреи, ему бы отказали – как он вечно отказывается в «Известиях» печатать любое опровержение.

* * *

«Люсьетт Готье, или Стреляй сразу!» (по пьесе Ж. Фейдо), реж. А. Морфов, Театр Калягина.

Пустяк пустяка. Несмешная, пошлая комедия положений. Зачем опять Морфов, уже проваливший, в общем, и «Дон Кихота» и «Убю»? Объясняется только дружбой этой троицы, где третьим – Додик Смелянский. Хороши и пластичны молодые ребята: Р. Иксанов, А. Осипов, Ю. Буторин, Г. Старостин и Валерий Панков, ну, и конечно, В. Скворцов.

Только совершенно непонятно, почему герой Скворцова, попавший в положение героя «Соломенной шляпки», никак не может порвать с возлюбленной, кабаретной дивой. Потому что Н. Благих сыграть любовь, красоту и обаяние не способна: дико неприятный голос, что-то мордюковское, просторечное, говорок. Она, как ясно к финалу, вообще играет не то, что надо. А надо бы играть наркотическое опьянение актрисы игрой, тогда будет понятен последний возглас Скворцова: я устал.

Кабаретная дива в мечтах видит себя оперной или, на худой конец, опереточной примадонной, т. е. серьезной артисткой, поэтому представляет себя то дамой с камелиями, то кем-то еще. А герою хочется нормального счастья. Но тогда его невесту нельзя было делать девицей, похожей на садистку в коже из борделя. Нелогичны в спектакле даже две соседние сцены. И вопрос «зачем?» мучает постоянно. А могло бы быть очаровательное зрелище, воспевающее игру, театр как таковой. Вместо этого плохой перевод: «Что-нибудь из вашего солененького репертуара», «принц поцеловал лягушку прямо в рот» – фу, гадость.

* * *

«Игра снов» (по пьесе А. Стриндберга), реж. Г. Дитятковский. Там же.

Обруганный всеми спектакль. В сущности, правильно. Потому что замысел определенен и хорош, но Гриша не должен был соглашаться на «здесь и сейчас» – это не могло получиться в этом театре.

Мальчишки в маленьких, бессловесных ролях хороши и чувствуют стиль (а он, как всегда у Гриши, есть), но это не меняет сути. Опять – опереточная Н. Благих. А у нее важный монолог в начале. Пьеса порезана очень, но понятно зачем. Образ жизни как воспоминания в картинках: посередине сцену перерезает, будто рамка кадра, она сужается, разъезжается, концентрируя нас на определенном эпизоде. Подбор их подчинен одной цели: дочь бога, сошедшая на землю, наблюдает людей, видит, как им тяжело и жалеет их. Но в этих мелочах, в этих героях (матери, которая прежде чем уйти совсем, хочет помирить детей, вечно влюбленного «майора», ожидающего свою возлюбленную-артистку) только одна главная мысль – надо жить и надо узнать, зачем жить.

Но героиня, которую играют три актрисы (все плохие, неточные) не вызывает доверия. Положение переламывает А. Осипов в роли писателя, почти карикатурного образа. Хотя пафос снижается. Он объясняет жене, что у нее есть долг (он и дети, дом), а она рассуждает о другом, более серьезном предназначении. В общем, как всегда, Гриша (видимо, все-таки сентиментален) пытается говорить о высоком, опять под шум прибоя, но получается поучительная сказка. Не более того.


26 октября

Мы все-таки выпустили книжку М. Туманишвили (речь идет об издании «Введения в режиссуру», редактор-составитель которого Н. Казьмина). Презентация на «Лестнице» у Васильева на Поварской получилась домашней и приятной. Толя сказал хорошо и немного печально, а закончил «шуткой»: «Вот такие мы, дети коммунистов».

В этот же день скончались Л. Филатов и Э. Климов. Это жизнь. Кажется, она обезлюдеет на глазах. Уходят косяком. А может, за 47 лет столько связей и знакомств, что начинаешь замечать смерти. В двадцать пять казалось, что не умирает никто. Когда у человека появляются воспоминания и потери, значит, пришла старость. Я как-то остро это ощущаю.

Впрочем, первая мысль о старости, первый «кризис среднего возраста» со мной случился в 39 лет. Почему? Я страшно маялась и впадала в уныние. В сорок стало совсем плохо. Казалось, жизнь кончена и надо складывать крылышки. Да и жизнь пошла странная: было непонятно, зачем, для кого и как работать. Потом как-то себя успокоила (хотя это относительное успокоение), что надо работать на будущее – что называется, для потомков. Смешно!

В 47 лет вдруг пришло «второе дыхание». Немножко полюбила себя. Решила, что надо все-таки кое-что себе позволять и пожить хоть немножко весело. Вот хожу с Дашей (дочь Н. Казьминой) в бассейн, мазюкаюсь кремом, кое-что себе покупаю, яростно выметаю из дома старые вещи, от которых задыхаюсь, и немножко горжусь собой. Стала чуть-чуть отметать от себя суету. Хотя защита минимальная. Нет-нет, да кто-нибудь позвонит и расскажет какую-нибудь гадость о происходящем в нашем театральном мире. Это выбивает из колеи.

30 октября

«Кислород», автор пьесы и реж. И. Вырыпаев, Театральный центр на Страстном.

Это называется так: на всякого Гришковца рано или поздно найдется свой Вырыпаев. Явление из той же области, те же корни кабаре и традиция не наша, а Ленни Брюса (американский сатирик, мастер юмористической импровизации,1925–1966). Хорошо смотреть в подвале или в демократичном клубе, потягивая кофе или пиво. На помпезной и нелепой, в синий бархат одетой сцене ТЦ на Страстном это гляделось нелепо. Будто на «Оскара» кто-то явился в джинсах и ковбойской шляпе, неприкрытая радость от большой аудитории и настоящей вроде бы сцены – мы сделали это! Если ты «настаиваешь» на своей ненависти к фальши официоза, не должен с ним брататься, а если побратался, то твоя ненависть вызывает сомнение. А правда ли ты ненавидел все это? Или хотел, чтобы тебя заметили? Об этой проблеме авангарда много говорил еще Т. Кантор (польский театральный режиссёр, живописец, график, сценограф, 1915–1990). Для меня они все немного напоминают С. Дали, где конъюнктуры и искусства было пополам.

Давно высказанная мне К. Райкиным мысль – если о спектакле не шумят и не говорят, это плохой спектакль, устарела. Так можно было точно проверять себя в советские времена. Сегодня формула работает лишь отчасти. Сегодня неадекватно шумят о многом, что того не стоит, и то, что «король голый» доказывает жизнь, а не моя вредность. Через год, от силы два, спектакля, пьесы, человека, события будто и не было вовсе. Интерес повсеместно иссякает. Я еще про «Сирано» Мирзоева говорила, что кризис неминуем, почти пришел, на меня злились. Вот сегодня он сделал «Лира», и все его «дружбаны» высказались более чем разочарованно и грубо (когда-то точно так же стройными рядами они покинули бедного замороченного их чрезмерными похвалами С. Женовача). Они скажут – сделал плохо и получай, но, во-первых, не обольщайте, а во-вторых, почему вы вроде такие разные прозреваете вечно толпой, сворой и по свистку?

Ситуация сегодня осложняется тем, что театральные люди в большинстве своем в театр не ходят и друг друга не смотрят. Или идут тогда, когда некое «мнение» уже сложилось. И если у тебя оно другое, то уже не выступают, а комплексуют и молчат. Маститых критиков задавили. Старшее поколение режиссеров вдруг в одночасье постарело, и им бестактно напоминают об этом. Нет ни в одной театральной области авторитетов. И поэтому можно печатать, что хочешь. Например, как М. Давыдова, написать про Т. Доронину, что она – руководитель красно-коричневого МХАТа.

Мне эта ситуация напоминает сцены из «Дяди Вани» Някрошюса, когда на сцене резвятся лохматые полотеры – слуги разгулялись в отсутствие хозяев. И логика! Просто восхитительная! Всякий раз новая печка. Как у Табакова. Если с его скучнейшего и ошибочного по режиссуре «Копенгагена» (по пьесе М. Фрейна, реж. М. Карбаускис, 2003) уходят люди, он это объясняет так: ну, не привыкли наши зрители к интеллектуальному зрелищу. А если уходят с прелестного «Короля-оленя» Дитятковского, то зрители правы, потому что не желают скучать на плохом спектакле. Восхитительно! Кстати, «Короля-оленя» сняли. Вроде бы не навсегда, но… М. Ульянов сказал: «Нет контакта с публикой». Но ведь сейчас то же происходит с «Лиром», а театр контакт ищет!

Так все-таки И. Вырыпаев. Он был замечателен в Театре. док в «Песнях народов Москвы» (пьеса М. Курочкина и А. Родионова, реж. Г. Жено). Выделялся среди полной самодеятельности сильно – умелостью актерской, ощутимой личностностью, обаянием и, я бы сказала высоцкой мощью: когда хрипел свою песню в финале, сдавливало горло от сочувствия. Хотя и в том спектакле было много нелепостей. Ситуация: привели вроде бы настоящих бомжей, и они говорят монологи о своей жизни – даме-гиду-переводчику-учительнице. Она как раз играла плохо и фальшиво. Добиться крайней степени достоверности (задача – минимум спектакля) получилось далеко не у всех – мастерства не хватило, а то бы вышел новый «Современник».

Что касается «Кислорода», это 10 монологов Вырыпаева на самые актуальные темы, вроде интересующие молодежь, начиная с терроризма и кончая сексом или, скорее, наоборот. Это его дуэль с христианскими заповедями: не убий, не укради и т. д. Стиль захлебывающейся речи, как у А. Гуревича в народной телепередаче «Сто к одному». Скороговорка оформлена (такой русский рэп с подтанцовкой). Есть партнерша. Если он сам – прикольный и настоящий, то девочка-с голосом, фигурой и внешностью банальной секретарши, а не подружки репера, (кажется ряженой). Тексты неравноценны, некоторые хороши и остроумны. Тот, что про башни-близнецы – отдает новой конъюнктурой (если бы Вырыпаев принадлежал к другому, сегодня вечно подозреваемому поколению, его бы закидали гнилыми помидорами – как, кстати, сделали с М. Захаровым после «Плача палача»).

Фокус – в другом. Сегодня имеет значение не только время, но и место. В новом интерьере «Кислород» провалился. Когда между 9-й и 10-й заповедью исполнители вставили спасибо спонсорам, Центру, «Одежду предоставили…», все разрушилось. В разговоре о самом главном все-таки прозвучало слово «Совесть». Т. е. я должна была бы принять этот текст за исповедь поколения и проклятие гадости, но после мармеладного апарта вся моя народившаяся вера тут же испарилась. И остался очередной стеб, желание привлечь к себе «любовь пространства». Т. е. примерно то же, что 15 лет назад выделывал Пригов. Посмотрите на него сейчас. Кстати, 12 апреля «Кислород» получил «Маску» в «Новации» (престижная номинация среди национальных театральных премий). Родился еще один тип Гришковца.


1 ноября

«Демон» (по поэме М. Лермонтова), реж. К. Серебренников, Театр им. Моссовета, в главных ролях: О. Меньшиков, А. Белый, Н. Швец.

С этим явно неудачным спектаклем мне разбираться даже интереснее, чем с «Терроризмом» и «Откровенными поляроидными снимками» (предыдущие постановки Серебренникова). К тем я бы поставила подзаголовок «В подражание…», как Пушкин делал. В «Демоне» и подражательности и краж тоже предостаточно, но хотя бы первоисточники куда интереснее: например, Пина Бауш, Э. Някрошюс, А. Васильев.

Спектакль начинается с вздохов, напоминающих шум прибоя. Показалось, если бы это был только один вздох или даже выдох, впечатление было бы сильным – это как говорят, душа уходит из тела, последний человеческий вдох. Спектакль начинается танцем-интермедией четверых духов тьмы: полуголые мужики (но не мужики, один – с голосом кастрата), перевязанные грязными бинтами – впечатление неприятное. При этом на малой сцене, где все впритык, непозволительная вещь – сильный грим: почти у каждого страшный шрам через щеку. Как-то провинциально. Начинают говорить текст по-английски, может, это монолог ведьм из «Макбета». Тоже провинциально, потому что произношение оставляет желать лучшего. Подвешивают камень на веревку, он раскачивается. Действие происходит как бы в полуремонтированном помещении, на чердаке.

Первые полчаса столько движений и суеты, что текст – трудно слушать. Пластика «грязная», а должна быть, с учетом малой сцены, идеально продуманной и минималистской. Текст поначалу поделен между актерами по васильевскому принципу (из авторского монолога сделан диалог), а пару монологов Белый говорит, акцентируя, как у Толи, союзы и предлоги. Но выглядит это пародией. Потому что у А. Васильева, когда текст делится между исполнителями, очень важно не прерывать смысловую нить, кантилену текста, он все равно един.

Что касается союзов, то у Васильева – это лишь видимая часть айсберга: суть-то в том, что интонация, та пресловутая утвердительная, а не повествовательная, о которой он так печется, у Серебренникова отсутствует. Вообще манера чтения текста у всех актеров разная: у О. Меньшикова приближается к классической (его романтический Лермонтов мало чем отличается от Грибоедова), А. Белый – ближе к Анатолию Васильеву; Н. Швец выпевает тексты. Кстати, ее плач по жениху, где акцентированы буквы «а» и «и», по-своему замечателен.

Почему-то два музыканта в современных костюмах ходят по сцене весь спектакль: один – А. Котов из «Сирин», тоже васильевская кража, с бандурой (?), напевает былинно Лермонтова. Другой – играет на странном восточном инструменте, в котором можно признать и узбекские, и таджикские корни, но не грузинские. И мелодии, скорее, армянские. В общем, на сцене какой-то Средний Восток. Халаты духов – из старых, молью проеденных ковров, пестрые тканые дорожки. Убор невесты – тоже странный: шапочка из монист-чешуек, острый шпилек, татарский, а сзади – пластина с сердоликом и бомбошками; говорят, у таджиков ее вешают либо под косу, либо на пояс, а у Швец он болтается на затылке. Вместо наряда невесты девушку обряжают то ли в паутину (поэтический вариант), то ли в истлевшую половую тряпку (больше похоже на правду). Убитого жениха Тамары сажают у вертикальной доски, забивают вокруг штыри, надевают ему на лицо какую-то варварскую маску, а ля Рощин, духи носятся по сцене, издавая противное жужжание и набрасывают на Белого белую простыню. Словно мухи жужжат над трупом. Потом этот странный варварский танец жениха в маске – монгол какой-то, Стивен Кинг, да и только. Его окунание в воду (опять Някрошюс), это омовение, непонятно – разве что для звука. Потом звук воды меняется, когда в ней устраивают постирушку духи.

Если у Белого поначалу акцентируются союзы, то у него же потом – буква «р». Нестыковка: начинают играть за 4-й стеной, а потом кое-что произносят, глядя зрителю прямо в глаза. Меньшиков появляется прямо из «Кухни» (пьеса М. Курочкина, постановка О. Меньшикова, реж. Дубовская) словно в том же костюме падшего романтического героя: длиннополое черное пальто, шелковая черная рубашка, отрешенный, горящий в пустоту взгляд.

Говоря о красоте Тамары, смотрит мимо, слова цедит бесстрастно. Подчеркивая свою надмирность, способность лишь «сны золотые навевать». К сожалению, мотив все тот же: я презирал и ненавидел этот мир, теперь и этих чувств не осталось. Он соблазняет Тамару не из любви к красоте, не из жалости к небесному созданию, обреченному на земле страданию, а тоже из-за гордыни: я возьму тебя с собой, я возвышу тебя до себя, я дам тебе милость. Обольщая, приносит с собой детское пианино, тренькает на нем, «Без руля и без ветрил» поет, как колыбельную – хорошая идея: ведь не Шаляпин же. Голоса нет, поет не совсем правильно, фальцетом, срываясь и хрипя. Читает Лермонтова стандартно хорошо – примерно так же, как читал Грибоедова, хотя ведь разница должна быть? Мелкий дух. Наверное, режиссер пошел у него на поводу.

В итоге: если это борьба демона и ангела за женскую душу – то у Серебренникова мало веры и романтизма, чтобы сделать ее не просто красивой, а убедительной. А если это борьба двух мужчин, белого и черного рыцаря (Белый в «роли» ангела является в белоснежном френче с белыми эполетами, в белых сапогах и с белым ранцем за плечами, наполненным белыми перчатками, завязанными в форме цветов, они же изображают крылья), за женскую любовь, то оба, к сожалению, как-то нечувственны и бесполы, дистилированны.

Н. Швец сама играет за двоих. В ней есть и трепет, и смутное ожидание любви, и жажда греха, когда она слышит голос Демона, ее осязание пространства с завязанными глазами очень эротично и волнующе.

Очень много суеты на сцене, слишком много физических действий – знак того, что они не выстроены (либо вдоль логики смысла, либо в самостоятельный эстетический ряд) и выглядят, как неумелая импровизация. Обряжание жениха, потом невесты, потом соломенной вдовы длинны, суетливы. Они гасят, «сажают» ритм спектакля. Выглядит это как результат незнания ремесла, недостаток профессионального воспитания.

Дуют все поочередно на перышко, оно парит в воздухе – где-то я это недавно видела. Тамара в середине монолога вдруг резко окунает голову в воду и отбрасывает за спину длинные волосы, так что брызги вокруг головы дугой – Някрошюс.

Меньшиков опять играет тоску одиночества, презрение неравному себе миру, в порыве уговоров Тамары надевает сначала на себя, потом на нее терновый венец. На его словах «И входит он любить готовый» становится неловко. В слово «Владею!» поверить можно, в слово «Люблю!» – нет, это реплика эгоиста и эгоцентрика. «Я – тот…» – главные для него слова. «Жить для себя» – вроде страдает, на самом деле только так и может. Пускает слезу – стал сентиментален, типичный в штампах Малый театр. Прибил перчатку-крыло к столбу гвоздем – эффектно, не более того. Он глух и нем.

Вроде бы нам предлагают исповедь (что я и предполагала, перечитывая «Демона» перед спектаклем, кстати, банальный для М. вариант). Ужас одиночества, отсутствие желаний и целей, холодная кровь, попытка избыть свою легенду и вернуться к любви и людям, но уже ощущение (как в «Плаче палача» М. Захарова), что этот человек потерял право на исповедь. «Я отрекся от гордых дум» – даже плачет, но его слезам не веришь. «Верь, Тамара» – столько пустопорожнего пафоса, что создается комический эффект.

Опять куча мала из духов, модерн-данс. Почему ангел проиграл битву и поначалу ушел – непонятно.

Что странно, а может, и нет. Когда молодые ребята ставят спектакли по классике или произведению с крупной идеей, они проваливаются. «И все ей в нем предлог мученью» – а мученья нет, как нет и боли, и своего отношения. Есть некое декорирование того или иного литературного продукта. Как розочки из крахмальных салфеток. Или белых перчаток. А боль должна быть. Свой интерес, свое переживание. Почему в спектакле С. обращаешь внимание на кражи? Потому что они неорганичны. Это всего лишь сложение, а не сращивание чужеродных приемов. Все вместе они не образуют атмосферы, не складываются в стиль. Сцены сыплются. Поэтому и стиль звучания стихов неоднороден, каждый по-своему, а вместе не складывается.

* * *

2 ноября

Телепередача «ДжазоФрения» И. Бутмана (выходила еженедельно на канале «Культура»). Разговор с А. Градским. Хорошая реплика в сторону: «Когда телевизионщики говорят: «Люди это любят (в основном речь идет о сериалах и музыке. – Н. К.), и поэтому мы это показываем», они лукавят. Все-таки сначала они это показывают, а потом люди это любят».


7 ноября

«Персы» (по трагедии Эсхилла), реж. Т. Терзопулос, Центр им. Вс. Мейерхольда.

Все-таки реконструкция и стилизация без «мостов» в настоящее – в отличие от А. Левинского (имеется в виду его постановка там же «Эдипа» по Софоклу и С. Беккету).

Пока зрители рассаживаются: на площадке мелом нарисован толстый круг, стоят кубы, на каждом – женская белая туфля, зацепленная каблуком, в виде лучей круга – мужские пары ботинок. Геометрия и симметрия, греческая трагедия – символ порядка и структуры. В углу – женская фигура, похожая на манекен. Затем она начинает движение к кругу, подняв вверх палец. Движения замедленные, похожа на растр на корабле, женскую фигуру на носу. Дыхание шумное, может, усиленное микрофонами. Говорит, с силой выдыхая воздух. Это смотрится смешно. Из медленно раскрывающихся дверей появляется ряд механически двигающихся мужчин с голым торсом. Почти зомби или роботы. Эффектно.

У Терзопулоса все экспозиции эффектны, дальше – никакого развития и приращения смысла. У каждого в руках – фотографии мужчины, с широко открытым ртом, лицо, искаженное в крике. В середине монолога, вместо акцента, они отбрасывают листы в стороны.

Апропо: ну, отчего наши артисты не озабочены тем, как выглядят, раздеваясь на сцене? Неприятное зрелище, даже если худы. Один среди них выделяется – и мускулами, и цветом кожи, кстати, не красавец. Оказался грек, привезенный для камертона Терзопулосом. А остальные мужики – рыхлые, вялые, смешные в раздетом виде. Н. Рощин (хотя играет хорошо) – совсем стыдно: молодой человек, обросший телом.

У женщины – лупа, через нее увеличенный кричащий рот. Стилизует масштаб трагедии, укрупняет техническими средствами пластику современного актера. Женщина говорит монолог, переступая по небольшим кубам (вернее, усеченным пирамидам) и неудобно сохраняя равновесие, иногда сидя и высоко подняв колени, похожа на черную птицу.

Весь тип представления напоминает мне наши народные празднества и гулянья.

Часть текста звучит по-гречески: наверное, чтобы создать впечатление первозданности. Ритуал в таком виде – дорога, ведущая в эстетический тупик. А тогда я не понимаю содержания. А оно важно.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11