Хроники бездны: Экспедиция в сероводородный океан

Ярослав Мудрый

Хроники бездны: Экспедиция в сероводородный океан

Предисловие: Черное море – уникальный водоем на планете Земля. Его воды разделены на два слоя: тонкую, насыщенную кислородом верхнюю зону, кишащую жизнью, и колоссальную, мертвую толщу, насыщенную сероводородом, где на глубинах ниже 150-200 метров не выживает ни одно высшее существо. Но эта «мертвая зона» – величайший природный архив. В бескислородных условиях на дне тысячелетиями сохраняются органические останки, в том числе и свидетельства древних, давно исчезнувших экосистем, существовавших до катастрофического проникновения соленых вод Средиземного моря 7-8 тысяч лет назад. Эта книга – рассказ о научном рейсе, цель которого – изучить современную жизнь на грани существования и найти следы жизни исчезнувшей.

Глава первая: «Отравленные воды. Порт назначения – Геленджик»

Борт научно-исследовательского судна «Профессор Панов» гудел, как разбуженный улей. Судно, не самое новое, но надежное, принадлежащее одному из институтов Южного научного центра, готовилось к выходу в рейс из порта Геленджик. На его палубах, среди привычных лебедок и гидрологических, стояло необычное оборудование: компактные буровые установки для отбора донных кернов, дистанционно управляемые подводные аппараты (ROV) с манипуляторами и мощными прожекторами, и целая батарея батометров и планктонных сетей.

Во главе экспедиции, как и в прошлый раз, стоял профессор Артем Владимирович Крылов. Но теперь его кабинетом была не палатка на кубанском поле, а каюта-лаборатория, а взгляд был устремлен не в геологические обрывы, а в сине-зеленую толщу воды за иллюминатором. – Наша задача – работать на границе, – говорил он на предварительном совещании в кают-компании. – На границе кислородной и сероводородной зон. Именно там происходят самые интересные биохимические процессы, и именно там, в донных осадках, мы можем найти свидетельства древней, пресноводной фауны, населявшей Новоэвксинское озеро-море до его затопления.

Его команда почти не изменилась, лишь пополнилась новым специалистом. Антон Зимин, теперь уже кандидат наук, отвечал за подводную технику и отбор проб макробентоса (донных организмов). Ева Соренсен, ее интерес сместился с древних фораминифер на современные, но ее методология – безупречная точность в работе с пробами – была незаменима. Марко Ферретти, итальянский седиментолог, был здесь ключевой фигурой. Его задачей было «читать» слои донных отложений, как раньше он читал слои на суше. К ним присоединился Доктор Виктор Гордеев, молодой, но уже известный биохимик и специалист по экстремофилам – организмам, живущим в экстремальных условиях. Именно он должен был изучать бактериальные маты на дне, которые процветают в сероводородной среде.

– Коллеги, мы не просто ищем окаменелости, – продолжал Крылов, включая проектор с картой. – Мы пытаемся реконструировать два мира. Современный: какая жизнь существует на краю бездны, в условиях хронического токсического стресса? И древний: что за существа плавали здесь, когда это было почти пресное озеро, и куда они делись после соленой катастрофы? Работа предстоит на нескольких полигонах: Геленджикская банка, район глубоководной котловины, каньоны у берегов Тамани.

Вечером, когда судно, закончив погрузку, еще стояло у причала, команда собралась на корме. Запах мазута, морской соли и свежей краски смешивался в особый, экспедиционный коктейль. – Всегда мечтал опустить ROV в настоящую черноморскую бездну, – делился Антон, проверяя кабели аппарата. – Там же, в сероводороде, по идее, должна быть полная тишина и темнота. И вдруг – деревянный корабль, идеально сохранившийся за сотни лет. – Или кость мамонта, – добавила Ева. – Ведь если теория о потопе Черного моря верна, то берега древнего озера были заселены людьми и животными. Их останки могли быть смыты и захоронены в этих илах. – Именно для этого и нужны керны, – кивнул Марко. – Длинные, в несколько метров, колонки грунта. В них, как в торте «Наполеон», будут слои: сверху – современный ил с остатками мидий и червей, ниже – осадки времен Османской империи, еще ниже – византийские, античные… и, если повезет, доисторические, с пресноводными моллюсками и пыльцой древних растений. – А моя задача, – улыбнулся Виктор, – найти тех, кто живет в этом «торте» сейчас. Серобактерии, которые окисляют сероводород и формируют основу всей пищевой пирамиды в этой токсичной зоне. Без них тут была бы абсолютная мертвечина.

Рано утром «Профессор Панов» отошел от причала. Первый пункт программы – Геленджикская банка, подводное плато, где глубина резко сменяется с 50 до 500 метров, создавая уникальные условия для жизни.

Через два часа судно встало на точке. Началась рутинная, но жизненно важная работа. Ева и Антон запускали первую станцию: опускали на тросе батарею батометров, которые должны были взять пробы воды на разных горизонтах – от поверхности до 150 метров, прямо к границе сероводородного слоя (ГСЛ). – Замеряем кислород, соленость, содержание сероводорода, pH, – комментировала Ева, глядя на мониторы, куда стекались данные с датчиков. – Строим вертикальный профиль. Это основа, без которой все дальнейшие исследования слепы.

Пока шла гидрологическая станция, Марко и команда матросов готовили к работе донную пробоотборную трубку – тяжелый стальной цилиндр, который должен был врезаться в грунт и поднять колонку ила. – Глубина 180 метров, – докладывал капитан с мостика. – До дна 30 метров. ГСЛ по предварительным данным на отметке 120. Дно – тонкий ил.

Раздался плеск, и тяжелая труба ушла за борт, быстро разматывая трос. Все ждали. Через полчаса лебедка загудела, поднимая груз. Когда трубку извлекли и аккуратно уложили на палубу, все собрались вокруг. Марко, как хирург, начал осторожно извлекать из стального кожуха пластиковый лайнер с керном. – Идет… Идет… – бормотал он. – Верхние 30 сантиметров – темно-оливковый, желеобразный ил. Запах… сероводородный, тухлых яиц, но не сильный. Значит, кислородное проникновение минимальное. Сохранность органики должна быть отличной.

Он отрезал первые 20 сантиметров и передал Виктору для бактериологического анализа. Следующий срез отправился к Еве на изучение под бинокуляром. Она тотчас же обнаружила в иле множество мелких, белых, извивающихся червей. – Heteromastus filiformis, – определила она. – Типичный червь-пескожил для черноморских илистых грунтов. Но смотрите, он живой! А это значит, что даже в этом, почти бескислородном иле, есть жизнь. Правда, на грани.

Антон тем временем готовил к спуску ROV «Глубоководник-2». Его задача – визуальный осмотр дна на границе ГСЛ. Когда аппарат, похожий на небольшую желтую коробку с прожекторами и манипуляторами, плавно ушел под воду, все переместились в тесный пост управления, где на экранах загорелось зеленоватое изображение.

Сначала – темнота, прорезаемая лучом прожектора. Мелькали редкие частицы детрита, «морской снег». Потом появилось дно. Оно не было безжизненным. На илистом фоне виднелись колонии двустворчатых моллюсков, похожих на мелкие, белые камешки. – Modiolula phaseolina, черноморская мидия-экстремал, – пояснил Антон. – Может выдерживать периодическое заражение сероводородом. Смотрите, вокруг них – бактериальные маты, темные пленки. Это и есть основа пищевой цепи.

Аппарат медленно двигался вдоль склона. И вдруг оператор замер. На экране, частично зарывшись в ил, лежал некий продолговатый, темный предмет. Не камень – форма была слишком правильной. – Приблизьте… Осторожно. Объект заполнил весь экран. Это была… кость. Длинная, трубчатая кость какого-то крупного животного. Она была темной, почти черной от насыщения сернистыми соединениями, но ее морфология была отчетлива. – Это не рыба, – тихо сказал Крылов, вглядываясь. – Рыбьи кости иные. Это наземное млекопитающее. Дистальный эпифиз… похоже на метаподию, кость конечности. Крупного парнокопытного. Олень? Тур?.. – Возраст? – спросила Ева. – Без стратиграфического контекста сложно. Могло быть смыто с берега и тысячу, и десять тысяч лет назад. Но сам факт! – голос профессора дрогнул от волнения. – Мы только вышли, и уже находим то, что искали. Следы наземной фауны на дне моря. Это подтверждает, что мы на правильном пути. Марко, запомните координаты. Завтра будем брать керн именно здесь. Нам нужен не просто артефакт, а его положение в толще осадков. Чтобы понять, когда это животное попало на дно.

Аппарат, сделав серию снимков, поплыл дальше. Но первая находка уже изменила атмосферу на борту. Это был не просто образец. Это была первая весточка из прошлого, первая ниточка, ведущая в глубь времени.

Вечером, когда пробы были законсервированы, а данные занесены в журналы, команда снова собралась в кают-компании. На столе лежал распечатанный снимок той самой кости. – Итак, день первый, – подвел итог Крылов. – Мы подтвердили, что на границе жизни и смерти кипит своя, особая, хемосинтетическая жизнь. И мы нашли первую зацепку к нашей главной цели. Завтра начнем буровые работы в точке находки. А послезавтра двинемся в сторону глубоководной котловины, где толщина осадков больше и шанс найти «слоеный пирог» истории – выше.

За иллюминатором сгущались сумерки. «Профессор Панов» мягко покачивался на слабой зыби. Где-то внизу, под двухсотметровой толщей воды, в вечном мраке и тишине, лежала черная кость неведомого зверя, ждавшая своего часа тысячи лет. И они, маленькая группа людей на утлом судне, были первыми, кто увидел ее за все это время. Экспедиция только начиналась, но уже было ясно: Черное море приготовило для них много сюрпризов.

Глава вторая: «Буровой погон и слои потопа»

Рано утром «Профессор Панов» вернулся на точку вчерашней находки. Море было спокойным, свинцово-серым, словно затаившим дыхание. Сегодняшний день был посвящен бурению. На палубе развернули компактную вибрационную колонковую установку. Ее принцип отличался от тяжелой ударной трубы: тонкостенная труба с алмазной коронкой на конце должна была погружаться в грунт высокочастотными колебаниями, обеспечивая минимальное нарушение структуры керна. Это было необходимо для безупречной стратиграфии.