Мортен Сторм.

Двойной агент Сторм в Аль-Каиде и ЦРУ



скачать книгу бесплатно

Я задал вопрос без тени враждебности, но Зиндани был ошеломлен. Для меня шейх, несмотря на радикальную репутацию, был недостаточно воинственен. И я, как ярый салафит, не побоялся ему об этом сказать.

Он явно не привык выслушивать дерзости от новичков, но сдержался.

– Если вы поступите в Иман, у нас, похоже, будет много интересных дискуссий. Но вам не следует верить всему, что вам говорят. Даже хорошие мусульмане порой заблуждаются или их сбивают с пути, – улыбаясь, произнес он.

В знак того, что его не задела моя наглость, Зиндани показал мне некоторые ценнейшие тома своей библиотеки, и мы еще поговорили о первых днях ислама. Учился я быстро.

Друг из Даммаджа познакомил меня с сетью молодых салафитов в городе. Некоторые из них были ветеранами джихада, в 1980-е годы воевавшими с Советами в Афганистане или совсем недавно на Балканах. Все больше моджахедов в Йемене считали Запад, в особенности Америку, врагами ислама. Уже прошли террористические атаки на американские объекты в Саудовской Аравии, еще больше взрывов планировали. Одним из таких людей был египтянин Хусейн Аль-Масри. Хотя он и не признавал этого напрямую, но, скорее всего, состоял в египетской группировке «Исламский джихад». На родине Аль-Масри был объявлен в розыск. Лет тридцати пяти, с изысканными манерами и мягким голосом, он мало походил на боевика с обширными связями. И он первым упомянул при мне имя Усамы бен Ладена.

В то время – в начале 1998 года – бен Ладен организовывал присутствие «Аль-Каиды» в южном и восточном Афганистане, в Кандагаре и вокруг Джелалабада. Встречаемая талибами с распростертыми объятиями, его организация уже планировала атаки на западные цели, включая смертоносные теракты в посольствах США в Найроби и Дар-эс-Саламе несколько месяцев спустя[19]19
  7 августа 1998 года в результате прогремевших почти одновременно взрывов в посольствах США в Найроби и Дар-эс-Саламе было убито свыше 200 человек, в том числе двенадцать американцев.


[Закрыть]
. Аль-Масри рассказывал мне об учебных лагерях, организованных «Аль-Каидой» в Афганистане, и о том, как туда добраться через Пакистан. Он сказал, что, если я захочу, проезд он организует.

Я пребывал в нерешительности: авантюрист во мне чувствовал сильное искушение, но как салафит я считал джихад незаконным. Кроме того, группировки наподобие «Талибана» истинные салафиты презирали, считая их неправоверными.

С западной точки зрения эти различия кажутся ничтожными, однако для учителей в Даммадже или Эр-Рияде взгляды талибов граничили с ересью. Они призывали к «неумеренной» молитве сверх установленных Пророком пяти раз в день. Шейх Мукбиль учил, что с такими людьми даже за одним столом нельзя сидеть.

Хотя они мусульмане, но одно пребывание в их обществе может навлечь на тебя адские муки.

В подтверждение он приводил известный хадис Пророка: «Моя умма [народ] разделится на 73 течения, из них одно попадет в рай, а остальные – в ад».

Пока что во мне победило чувство идеологической чистоты.

В Сане я познакомился с 17-летним Абдулом, темнокожим, улыбчивым, скромным и учтивым. У него были кудрявые, коротко стриженные волосы и зачаточная бородка. Весил он килограмм 45, а ноги напоминали тростинки. Но даже в столь нежном возрасте он хорошо знал местных моджахедов – людей, сражавшихся с коммунистами в Афганистане, с сербами в Боснии. Часто мы с Абдулом допоздна сидели у него дома, беседуя за бесконечными стаканами сладкого мятного чая. Мне импонировали его энтузиазм и любознательность. Он задавал много вопросов о Европе, пораженный и восхищенный тем, что ислам закрепился в этих северных языческих землях. Он жаждал путешествовать и использовал беседы со мной для совершенствования своего примитивного английского. Меня удивила его глубокая религиозность. Он не поражал знанием Корана наизусть, но голос у него был настолько мелодичен, что его часто просили прочесть молитвы в мечети.

Пребывание в Йемене углубило мою веру. Прошло чуть больше года с тех пор, как я впервые вошел в мечеть и произнес шахаду. Теперь я знал Коран, мог читать хадисы и обсуждать исламские законы. Направлявший меня Махмуд аль-Тайиб наверняка думал, что я, не выдержав трудностей жизни в беднейшей стране арабского мира, вернусь через пару месяцев.

Но прожив в Йемене большую часть года, я созрел для возвращения. Я дважды переболел дизентерией, у меня кончились деньги, и я начинал уставать от того, что видел на улицах Саны. И откопал свой билет в Лондон.

Глава пятая
Лондонистан
Лето 1998 года – зима 2000 года

Туманным днем конца лета 1998 года я прилетел в Хитроу, чувствуя избавление от пыли и зноя Саны и слегка удивляясь благообразию лондонских пригородов. В мечети в Риджентс-парке я вновь встретился с Махмудом аль-Тайибом и порадовал его историями из Даммаджа и Саны.

Я помогал учить приходивших в мечеть мусульман и начал ходить с пожилым иракским муллой и несколькими обращенными в Уголок ораторов в Гайд-парке, где мы пытались проповедовать ислам. В длинных, по щиколотку, исламских таубах мы, должно быть, выглядели странно. Порой жарко спорили с евангельскими христианами.

– Коран – это чистое слово Бога, – кричал, бывало, я и приводил на память стих из Корана. – Ведь если бы он был не от Аллаха, то они нашли бы в нем много противоречий.

Встречали нас обычно со смешанным чувством подозрительности и презрения, что только укрепляло нашу решимость обращать в свою веру.

Для радикальных мусульман Лондон был варочным котлом, где кипели споры и вражда. Здесь звучали отголоски многих споров, которые мы вели под финиковыми пальмами Даммаджа. И средоточием этих схваток за душу ислама стал суровый район Брикстон на южном берегу Темзы.

В начале 1980-х годов Брикстон был очагом массовых столкновений молодежи африканско-карибского происхождения со столичной полицией. Волнения тогда распространились на десяток городов. С тех пор район немного привели в порядок, но жилой фонд все еще пребывал в запустении, а бедности было хоть отбавляй. Даже в яркий солнечный день 1998 года вид главной улицы был мрачен – ряды убогих лавчонок и тротуары, по которым ветер гонял полиэтиленовые пакеты. Но мечеть Брикстона процветала, и ее репутация салафитской манила верующих со всей Европы. Впервые я услышал о ней от приехавших в Йемен британских мусульман.

Большинство моих друзей и соседей были единомышленниками. Их привлекал мой йеменский опыт, и в особенности пребывание в Даммадже. Я даже несколько раз встречался с певцом Кэтом Стивенсом. Он изменил имя с Юсифа Ислама на Суфи Муслима, и у меня с ним были оживленные беседы об истинном пути ислама. Салафитов Суфи Муслим презирал за почитание святых и якобы искажения веры.

Я брался за временные работы, преимущественно водителем, что помогло мне отыскать радикальные мечети по всему Лондону: в Хаунслоу, Шепердс Буш и Финчли. Все они были меньше, чем в Риджентс-парке, некоторые представляли собой всего-навсего затрапезные подвалы. Но их одушевлял пыл, уже отринувший – и беспокоивший – более умеренных проповедников, и британские службы безопасности.

Новый круг моих знакомых состоял из массы разозленных молодых людей, жаждущих отмстить Западу, якобы преследующему мусульман. Некоторые явно страдали эмоциональными или психическими расстройствами, проявляющимися в диких перепадах настроения или начинающейся паранойе, но большинством двигала нерушимая убежденность, что они обрели истинный путь служения Аллаху и он состоял в джихаде. В Брикстон приехало на удивление много французских обращенных, среди которых был Мухтар. С ним мы говорили обо всем на свете, разделяли увлечение боевыми искусствами и вместе ходили в мечеть.

Мухтар был французским обращенным лет тридцати, худощавого телосложения, с близко посаженными темными глазами. Он немного напоминал мне французского футболиста Зинедина Зидана. Познакомились мы в мечети Брикстона, и он сказал мне, что приехал в Лондон, спасаясь от жестокости полиции в том пригороде Парижа, где жил.

Вскоре я познакомился и с его соседом по квартире, французом марокканского происхождения Закариасом Муссауи. Жили они в ветхом муниципальном доме-башне 1960-х годов постройки, от которого разило тленом.

Их квартира была пуста: никаких кроватей или диванов, только пара матрасов и грубые джутовые коврики на полу. Типичная лачуга салафитов.

Муссауи недавно перевалило за тридцать. Сложен он был хорошо, но начинал толстеть. Жидкая черная борода бакенбардами спускалась со щек к подбородку, где исчезала. Редеющие волосы зачесаны назад. Частенько он готовил на всех таджин и кускус.

Муссауи был умен и недавно получил степень магистра[20]20
  степень магистра. «Profile: Zacarias Moussaoui», BBC, 25 April 2006.


[Закрыть]
в Лондонском университете Саут-Бэнк, неподалеку от Брикстона. В основном он вел себя тихо и был ничем не примечателен, но задумчив. Редко говорил о себе и никогда о своей семье. Тем не менее увлекался боевыми искусствами, в особенности филиппинским ножевым боем.

Однажды он в общих чертах заговорил о джихаде в Афганистане и в Чечне, в то время самом громком деле джихада. Исламистские повстанцы сражались с силами российской армии. Мы были едины в том, что повстанцев надо поддержать молитвой, деньгами или даже отправившись воевать.

– Грешно нам хотя бы деньги не собрать, – произнес как-то раз Муссауи своим тихим голосом с французским акцентом, когда мы сидели по-турецки на полу.

Начиналась эпоха онлайн-видео, и на сайтах мы часто смотрели дергающиеся, размытые ролики, прославлявшие борьбу чеченцев: засады на российских военных, но чаще всего жестокие нарушения русскими прав мирных чеченцев в Грозном. Муссауи глядел на экран, глаза его блестели, и он качал головой.

– Русские кафиры [неверные], – пробормотал он однажды. – Я бы с радостью погиб в Грозном, если бы смог забрать с собой их взвод.

Но он никогда не говорил нам, что уже бывал в Чечне[21]21
  Но он… уже бывал в Чечне: Richard Willing, «Westernized kid grows into 9/11 suspect», USA Today, 25 June 2002; «British have file on Moussaoui», USA Today, 13 June 2002.


[Закрыть]
и, используя знание информационных технологий, помогал повстанцам рассказать миру о своем деле. Также он помогал вербовать за рубежом наемников для участия в чеченской войне. И он не сказал нам, что весной 1998 года проходил обучение в одном из лагерей «Аль-Каиды»[22]22
  в одном из лагерей «Аль-Каиды»: Indictment: United States of America v. Zacarias Moussaoui, US District Court for the Eastern District of Virginia, 11 December 2001.


[Закрыть]
в Афганистане. Пока другие о джихаде говорили, Муссауи уже вел его.

В октябре 1999 года русские начали наступательную операцию на Грозный. Телевизионные трансляции и опубликованные в Интернете видеоролики показывали подлинный ужас этой кампании выжженной земли и десятки тысяч мирных жителей, вынужденных покидать свои дома.

В маленьком салафитском кружке в Брикстоне, за тысячи миль от места событий, мы не могли сдержать гнева. Солнечным осенним утром разъяренные вышли из мечети Брикстона, поскольку проповедники ни разу не призвали к молитвам, не говоря уже о действиях в поддержку чеченского сопротивления. Мы считали чеченцев героями за сражение с численно превосходящими силами регулярной армии. И знали, что на российский Кавказ пробрались сотни иностранных бойцов, в том числе выпускники Даммаджа.

– Видите, – сказал я Муссауи и остальным, – наши верхи в очередной раз нас предали, безропотно позволяя атеистам убивать и калечить единоверцев. Наши проповедники боятся арестов, им так комфортно в Лондоне.

Мы устроили перед мечетью пикеты, призывая жертвовать деньги и поддержать чеченское сопротивление.

21 октября на рынок в Грозном обрушились российские ракеты[23]23
  обрушились российские ракеты: Amelia Gentleman, «Russian rockets hit Grozny market», Guardian, 21 October 1999.


[Закрыть]
, погибли женщины и дети. Я сразу вспомнил обстрел сербами рынка в Сараеве в 1995 году, унесший жизни десятков мусульман. Телерепортажи угнетали и вызывали ярость, и мы с удвоенным рвением принялись стыдить руководство мечети, заставляя его признать страдания чеченцев. Иногда мы выплескивали гнев, отправляясь в соседнюю нигерийскую мечеть, открыто поддерживавшую джихад в Чечне.

Осенью 1999 года поведение Муссауи изменилось. Задумчивость сменил гнев. Он стал ходить в мечеть Брикстона в полевой форме и начал посещать более радикальную мечеть Финсбери-Парк в Северном Лондоне. Среди тех, кто ходил вместе с ним, был высокий ямаец Ричард Рид, с длинным худым лицом, жидкой бородкой и неопрятными кудрями, стянутыми в хвост. В другую эпоху он мог быть хиппи. Рид был мусульманином и мелким жуликом.

Было ясно, что Рид от Муссауи в восторге. Он прилепился к нашей группе, но говорил мало и казался одиноким. Я потерял обоих из виду в конце 1999 года и практически о них не вспоминал, в особенности о Риде, производившем впечатление слабого и неуравновешенного. Поговаривали, что они отправились в Афганистан, и я спрашивал себя, не проходят ли они подготовку в учебных лагерях «Аль-Каиды». Но меня поразило, когда два года спустя их лица и фамилии замелькали по телевидению и в газетах.

Муссауи арестовали незадолго до 11 сентября в Миннесоте. Он приехал в США брать уроки пилотирования, и вскоре его прозвали «двадцатым угонщиком»[24]24
  «двадцатым угонщиком»: Indictment: United States of America v. Zacarias Moussaoui, US District Court for the Eastern District of Virginia, 11 December 2001.


[Закрыть]
. А 22 декабря 2001 года Рид вылетел из Парижа в Майами со взрывчаткой, спрятанной в ботинках. Бортпроводники и пассажиры скрутили его, когда он над Атлантикой попытался привести в действие детонаторы, спрятанные в ботинках, за что получил прозвище «Ботиночный террорист»[25]25
  «Ботиночный террорист»: United States v. Richard Colvin Reid, US District Court of Massachusetts, 16 January 2002.


[Закрыть]
.

По мере расширения связей с радикальными исламистами я часто удивлялся тому, кто из них пересек Рубикон от разговоров до террора. Угадать было сложно. Но в 1999 году стало ясно, что Лондон – и в особенности мечеть в Финсбери-Парк – становится сборным пунктом десятков замышляющих теракты боевиков. Нередко их роднило прошлое: трудное детство или побои, отсутствие образования и перспектив, работы, семьи и обида на весь мир.

Слыша воинственную риторику, несущуюся из мест вроде мечети в Финсбери-Парк, британские органы безопасности начали внимательнее следить за джихадистским сообществом Лондона. Но пытаясь осознать глубину проблемы, больше узнать о лидерах, финансировании, соперничестве в кругах радикалов, они запаздывали, как большинство западных спецслужб. Брикстон и Финсбери-Парк стали полями сражений Лондонистана, на которых просаудовские салафиты вроде старого Тайиба схлестнулись с поколением молодых рассерженных джихадистов, стремящихся свергнуть саудовскую королевскую семью, сражаться с русскими в Чечне и очистить исламский мир от влияния Запада.

Книги, лекции и разговоры до поздней ночи подготовили меня к джихаду, к тому, чтобы ради защиты веры взяться за оружие. Я не понимал, почему имамы большинства лондонских мечетей, в том числе Абу Бакр в Брикстоне, старательно избегали упоминания о джихаде, тем более не издавали фетвы, приказа к действию. В Даммадже обязанность ведения джихада как части нашей религии была для нас дежурным блюдом.

В последние дни 1999 года я поехал в Лутон, на лекцию шейха Яхьи аль-Хаджури, одного из преподавателей Даммаджа. Увидев меня, он удивился.

– Что ты тут делаешь? – спросил он, когда после лекции я подошел к нему поздороваться. – Ты должен вернуться в Йемен.

Его слова меня поразили. Я сбился с истинного пути? В Европе моя вера подверглась порче? Я пошел домой и молился, чтобы получить подсказку, знак от Аллаха, должен ли я вернуться к колыбели моей веры.

Это произошло в пятницу утром, пару недель спустя. Я зашел в подвальную кухню мечети Риджентс-парка за дешевой едой. Ко мне подошла встревоженная темнокожая женщина.

– Брат, пожалуйста, вы могли бы помочь моему мужу? Он хотел помолиться, но не мог выйти из машины.

Я поднялся с ней наверх. Пара была с Маврикия. Ее пожилой муж казался настолько хрупким, что я боялся до него дотронуться, чтобы не сломать. Он сидел на водительском сиденье древнего «Мерседеса».

– Я в порядке, брат, – сказал он. – Мне просто нужно отдохнуть и отдышаться.

Я поднял с пола машины ингалятор. Но он становился все бледнее, словно уходил прямо на моих глазах. Дыхание затруднилось. Он закрыл глаза и упал на спинку сиденья. Из горла вырвалось еле слышное бульканье, он снова открыл глаза, невидящим взглядом посмотрел сквозь переднее стекло.

Сначала мне показалось, что он оправился от приступа, но скоро я бормотал по-арабски «Нет Бога, кроме Аллаха», чтобы облегчить ему дорогу в рай. Он слабо кашлянул и умер.

Его жена забилась в истерике, я вытащил его из машины и поразился, насколько сюрреалистична эта сцена: огромный викинг, несущий на руках тонкого, как щепка, африканца по запруженной машинами лондонской улице. Смотритель парка подбежал ко мне и сказал, что вызвал «Скорую». Но было уже поздно.

Я был потрясен. Мы все висим на волоске. В мечети Уэмбли я помог подготовить тело к похоронам по исламскому обычаю. Обмывая сероватую кожу, я думал о том, что видел, как он покидает этот мир, и как ему повезло, что рядом был мусульманин, чтобы помолиться за него, когда он уходил.

Это был знак. Я не могу умереть здесь среди кафиров. Меня должны окружать единоверцы. Так повелел Аллах. Умереть среди неверных – грех. В одном хадисе сказано: «Кто поселится среди неверующих, празднует их праздники, гуляет и умирает среди них, и воскрешен будет с ними в День Воскресения».

Мир был разделен на верующих и неверующих, а худший мусульманин был лучше, чем лучший христианин.

Но для возвращения в мусульманский мир нужен паспорт. Мой был просрочен. Я пошел в датское посольство в Лондоне, чтобы попытаться получить новый. Но у них ко мне были претензии – непогашенная судимость. Еще в 1996 году я подрался в баре из-за пролитой выпивки. Я надавал сначала одному, а потом другому. Меня арестовали по дороге домой и приговорили к шести месяцам заключения, и по датским законам срок мне предстояло отбывать, когда в тюрьме освободится место. Но прежде я уехал из Дании и под финиковыми пальмами Даммаджа забыл эту историю. Теперь мне предстояло отбыть срок – новый паспорт мне не выдадут без возвращения в Данию и расплаты за свои деяния.

Первые месяцы нового тысячелетия мне предстояло провести за решеткой.

Глава шестая
Смерть Америке
Начало 2000 года – весна 2002 года

В начале 2000 года, после переговоров с датскими властями я вернулся домой для отбывания непогашенной судимости. Мою единственную просьбу не возвращать меня к уголовникам тюремная администрация проигнорировала, и я думал, что мне придется сражаться за жизнь – однако мусульмане тюрьмы Нюборга сформировали неплохую группу взаимовыручки.

Отбывая срок, я занимался бегом, штангой, но это было время безысходности. Я рвался в Йемен, и требовалось подзаработать денег. А для этого нужна хоть какая-то специальность. Консультанты, работавшие с освободившимися заключенными, помогли мне записаться на учебу в колледж в Оденсе (с ежемесячной государственной стипендией, покрывавшей расходы на жизнь), и я начал ходить в мечеть в Вакфе. Место было оживленное, много сомалийцев, палестинцев и сирийцев, а теологические споры нередко заканчивались драками. На одном из пятничных богослужений я вырвал микрофон из рук проповедника: он показался мне шарлатаном, дурачившим прихожан – набрался наглости явиться в брюках ниже щиколоток, салафиты это отвергали.

– Не слушайте его! Он обновленец из тех 72 сект, которым дорога прямо в ад! – выкрикнул я.

Оденсе – родной город Ганса Христиана Андерсена, и его старинные улочки и милые домики с остроконечными крышами как нельзя лучше подходят для детских сказок. Датский образец прогресса – дорожки для велосипедистов, тротуары шире проезжей части, обилие зелени. Но пригороды куда менее привлекательны. Многие мусульмане – эмигранты первого и второго поколений – перебрались в один из таких менее привлекательных районов – Вольсмосе, как и Лондон, превратившийся в оплот джихадистов.

Выйдя из тюрьмы, я узнал, что шейх Мукбиль, мой наставник в Даммадже, издал фетву[26]26
  …издал фетву. Noorhaidi Hasan, Laskar Jihad: Islam, Militancy, and the Quest for Identity in Post-New Order Indonesia, Cornell Southeast Asia Program Publications, 2006.


[Закрыть]
, призывающую к священной войне против христиан и иудеев на Молуккских островах в Индонезии, где бушевала война сект. Он призывал мусульман неиндонезийского происхождения помочь установлению в стране шариата.

Главой «Ласкар джихад»-группировки, стоявшей в центре борьбы и подразделения «Аль-Каиды», был Джафар Умар Талиб. Мы вместе учились в Даммадже. И некоторые из моих сокурсников – в том числе бывший американский солдат Рашид Барби – отправились в Индонезию воевать.

С другом-пакистанцем[27]27
  Моего друга-пакистанца звали Шираз Тарик. Он говорил мне, что связан с пакистанской террористической группировкой «Лашкаре-Тайба», и переправил для подготовки в Пакистан несколько молодых людей. Он погиб в Сирии в конце 2013 года, сражаясь в рядах джихадистов на стороне «Аль-Каиды».


[Закрыть]
мы поехали в Англию – собирать деньги в мечетях для моджахедов на Молуккских островах[28]28
  Барби затем вернулся в Северную Каролину. В последний раз я слышал о нем где-то в 2009 году. Он женился на сомалийке и работал на заводе.


[Закрыть]
. И снова меня разозлила безответственность многих имамов-салафитов в отношении к великой борьбе за нашу веру.

В то время джихад представлялся мне скорее оборонительной, а не наступательной войной против неверных. Моим девизом были слова Корана: «Сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается против вас, но не преступайте границы дозволенного. Воистину, Аллах не любит преступников»[29]29
  «Сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается против вас, но не преступайте границы дозволенного. Воистину, Аллах не любит преступников», Коран, 2:190.


[Закрыть]
.

Эти слова обязывали воевать или поддерживать воюющих на Балканах, в Чечне или на Молуккских островах в Индонезии. Но без такого обоснования джихад незаконен.

Однако грань между оборонительным и наступательным джихадом не всегда ясна и стала еще более размытой, когда «Аль-Каида» развернула кампанию глобального джихада. Мы горячо спорили об этом с друзьями в Оденсе, такими как Мохаммед Захер, сирийско-палестинский эмигрант, человек с четко очерченным восточным носом, коротко подстриженной бородкой и мрачным взглядом глубоко посаженных глаз.

Захер, как и я, был безработным, времени у нас было хоть отбавляй, мы часто ходили порыбачить, и он расспрашивал меня о Даммадже и шейхе Мукбиле. Я объяснил ему, что, изданная им, а также другими имамами фетва придает джихаду в Индонезии законность, но при этом подчеркнул, что спонтанный «террор против неверных» недопустим. В доказательство я привел слова авторитетного саудовского имама, утверждавшего, что джихад «каждый мусульманин должен вести в силу своих возможностей. Кто-то – с оружием в руках, кто-то – деньгами, кто-то – интеллектуально».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9