скачать книгу бесплатно
Мы с Котёнком собрались за три дня. Документы из садика забрала, договорилась со знакомым риэлтором, чтобы следил за домом и сдавал, наши вещи в одной из комнат закрыла. И вперёд, в новую жизнь.
– Ма, а пилот тут папа? Ма, папа тоже такой самолёт водит? Ма, а папа теперь всегда с нами будет?
Котёнок говорил, не переставая, я привычно включила белый шум. Пятилетки иногда могут часами говорить, если всё слушать и на каждый вопрос отвечать – с ума сойти можно. Люблю сына так, что иногда дышать больно, но это не значит, что он бывает такой врединой, что придушить хочется. Остаётся только зубами скрипеть и дышать, как на родах учили. Характер у него в папу: беру что хочу и как хочу. Тот ещё разбиватель женских сердец растёт.
Смешно звучит, но в Москве я впервые. Домодедово оглушает. Невольно крепче держу за руку Котёнка, пробираясь к выдаче багажа. Марик встречает у выхода в город. Букет красных роз, широкая улыбка.
– Ну приве-ет! – тянет, подхватывая Котёнка на руки. Отпускает и целует меня. Жадно, а ведь совсем недавно расстались. – Как долетели?
– Па, ты тоже такие самолёты водишь?
– Тоже. – Его широченная ладонь ерошит мягкие светлые волосы сына. – Когда-нибудь и вас куда-нибудь отвезу. На Кипр. Или в Испанию. А может, на Кубу, как думаете?
Он забрал чемоданы и идёт по вестибюлю уверенной походкой. Конечно, наверняка сотню раз здесь ходил.
– Тебя перевели на загранку? – доходит не сразу.
– Почти. – Улыбается лукаво, глазами сверкает. – Дома расскажу.
«Дома». Звучит странно. Наша квартира на пятом этаже кирпичной десятиэтажки. Район зелёный, Марик сказал – приличный. Тимирязевский. Как будто я в них разбираюсь. Две комнаты, ремонт свежий, кухня удобная, вид из окна на город. Красиво.
– Садик вон за тем домом. – Марик подходит ко мне, обнимает обеими руками. Кладёт подбородок на плечо. Котёнок радостно носится по квартире, осматривается и всё комментирует. – Я рад, что вы рядом, Лялька.
Рада ли я? Пока да. Волнение, азарт и адреналин. Как будто сказка начинает сбываться. Со стороны, наверное, так и есть. Только…
– Ты останешься? – спрашиваю, разбирая вещи.
– Нет. – Он морщится. Вздыхает и отводит глаза. – С друзьями в боулинг сегодня идём.
– И с женой.
– Да, и с женой. – Смотрит спокойно. Пожимаю плечами, возвращаюсь к вещам. Хотела бы сегодня погулять по району. Втроём.
– Ты живёшь далеко отсюда? – спрашиваю небрежно. Мне в любом случае надо это знать, чтобы с женой ненароком не столкнуться.
– Нет, но она в эту сторону не ездит. – Марик правильно понял вопрос. – Ляль, вы не пересечётесь.
– Всё продумал, – усмехаюсь.
– Конечно, – говорит он довольно. Сгребает одной рукой, поднимает подбородок двумя пальцами. Шепчет, глядя на губы: – Не хочешь стать моей стюардессой?
– Шутишь, что ли? – отвечаю со смехом.
– Шучу, – его голос вибрирует, становится ниже. Между ног потепенно теплеет. Кот сидит в соседней комнате с планшетом, смотрит мультики, но даже это не гарантия того, что он не зайдёт. – Но я хочу увидеть тебя в форме.
– Украдёшь у своих стюардесс? – сглатываю. Его глаза темнеют, как море перед грозой, предвещая бурю.
– Закажу специально для тебя. – Он водит большим пальцем по подбородку, под кожей проходит дрожь.
– Пойдём. – Хватаю его за руку и тащу в ванную. Тихо замыкаю дверь. Целую первой, закидываю ногу на торс. Марик отвечает, толкаясь языком в рот. Задирает плиссированную длинную юбку, сбивает на талии. Дышим шумно, едва сдерживаю стон, когда член упирается в меня. Быстро расстёгиваю джинсы, достаю его, сама отвожу трусики в сторону.
– Нетерпеливая, – выдыхает на ухо, вставляя. Глушу стон в плече, обвиваю ногами. Его длина внутри всегда так правильно ощущается, как под него заточена. И трахает так, что душа отлетает с первых движений. Быстро, грубо, две минуты – и оба дрожим. У Котёнка даже мультик не закончился.
– Скоро жена уедет на несколько дней, возьму пару выходных только для вас, – говорит он, застёгивая ширинку.
В Сочи меня бы это не волновало, мы и так нечасто виделись. В Москве это почему-то звучит иначе…
Глава 5
Агата
Многие так живут, и я смогу. Сейчас Марат со мной, всё по-прежнему, только вместо сердца камень. Не знаю, как до сих пор двигаюсь, хожу и говорю. Одного не могу: заставить себя спать с ним. Даже лежать рядом мерзко. Ночь за ночью мягко отказываю под разными предлогами или прихожу спать позже. А он как и не замечает. Когда новый рейс в Сочи?..
– В понедельник вызывают в управление, – говорит он, поправляя воротник голубой майки поло. Светлые волосы лежат небрежной волной, мягко щурятся глаза, в уголках собрались морщинки. Я каждую знаю: профессиональные, от солнца, что светит пилотам.
– Думаешь, переведут? – Улыбнись же! Улыбнись, найди в себе радость за его повышение! Не могу. Комок поперёк горла стал привычным. Предатель. Как ты вообще можешь так спокойно себя вести?! У тебя совсем нет совести?!
– Уверен. – Он поворачивается, кладёт руки на плечи и слабо сжимает. – Другая жизнь, мась! Повышение! Будете со мной летать в Токио, Пекин, Сеул…
– Или Монголия, Узбекистан, Казахстан. А что? Тоже международные рейсы. – Насмешка вырывается сама, непривычно для меня. Марат удивлённо распахивает глаза, светлые пушистые ресницы приковывают взгляд. Секунда, и он тихо раскатится смеётся.
– Очень смешно, мась!
Вот бы с отцом поговорить, чтобы специально его туда поставили! Пусть летает по странам ближнего зарубежья, да хоть рейсом Москва-Минск. Пожизненно. Злость – эмоция неожиданная, но, как ни странно, приятная. Она будто изнутри подпитывает, сил придаёт. Смотрю на широкую спину Марата и представляю, как вонзаю в неё нож по самую рукоятку. И ещё раз. И ещё. Жар обжигает, но следом приходит леденящий ужас. Я, что, в чудовище превращаюсь? А если на самом деле выйду из себя и очнусь перед трупом?
– Масяня, ты идёшь? – Он зовёт из прихожей. Няня ушла купать Каринку. Я переступаю с ноги на ногу: узкие бежевые слаксы, однотонный розовый свитшот, волосы собраны в хвост, лёгкий макияж – хорошо же выгляжу. Или недостаточно хорошо для него? Я ведь никогда не ревновала, мы даже со смехом иногда других девушек обсуждаем, выделяя достоинства.
В его широкой ладони мои пальцы всегда тонут. Марат привычно берёт за руку, когда выходим из квартиры. На короткое мгновение окутывает знакомое чувство тепла и защищённости. Может, представить, что ничего не знаю? Пусть где-то там живёт другая женщина, растёт другой ребёнок, но тут Марат только мой.
– Ты чего-то задумчивая в последнее время, – говорит он, когда садимся в такси. Обнимает одной рукой, трётся носом о висок. – Что-то случилось? – шепчет ласково. Почему от его голоса моментально слабею?
– Ничего. – Кладу голову на его плечо. – Устала, наверное. Скоро школа, подготовка. Потом работу искать.
Говорю, не думая. Поглаживаю его костяшки. Не хочу в реальность. Хочу обратно в свой мир с розовыми пони и единорогами.
– На работу?
– Да. – Некуда скрыться от настоящего, как ни пытайся. – Каринка в школу пойдёт, а мне что делать? И дальше дома сидеть?
– Тебе что, денег мало?
Выпрямляюсь. Марат редко позволяет себе говорить со мной таким тоном. Резким, с высокомерными нотками. Ещё и при посторонних.
– При чём тут это? – отвечаю тихо, холодно. – Просто хочу работать, что тебя удивляет?
– Раньше не хотела, а сейчас хочешь? – Он щурится. – Что изменилось?
Хочется кричать: всё! Всё изменилось, ты оказался мудаком! Глотаю комок, отворачиваюсь к окну и сухо бросаю:
– Дома поговорим.
– Мась. – Марат находит мою руку, сжимает. Говорит мягко: – Ну, зачем тебе работать? Дома же нормально. Или заскучала?
– Заскучала, – говорю, а сама думаю: почему он так резко против? Никогда не задумывалась, но Марат ведь и правда не гнал на работу. Наоборот, подчёркивал, как счастлив, что его жена уделяет всё время дому и семье. Я считала, что это правильно, да и мама так воспитала, а сейчас волна протеста поднимается изнутри. Хочу на работу, и всё тут!
– На международных больше выходных будет.
– А рейсы длиннее.
– Ну, ты же привыкла, мась.
Спорить бессмысленно. Я же не должна спрашивать у него разрешения, чтобы устроиться на работу! Хотя мама тоже будет против, наверное. А мне не пятнадцать, чтобы у неё отпрашиваться! Надо меняться. Дожила до тридцати двух, а жизни толком не знаю. Оказывается, там, за пределами моей радужной планеты, все совсем не радужно.
Хорошо, что боулинге темно и во время игры можно особо не разговаривать. Настроения играть нет, мажу раз за разом, в конце концов, оставляю Марата играть за нашу команду в одиночку. Символично. Нет уже нашей команды.
– Что случилось?
Юлька падает на кожаный диван рядом со мной и отпивает пиво из высокого бокала.
– Голова болит.
Говорить о предательстве Марата, конечно, здесь не собиралась. Но, оказывается, дело не в месте, а в том, что вообще об этом стыдно говорить.
– Сильно? У меня таблетка есть.
– Не надо, само пройдёт. – Оказывается, из меня выходит неплохая актриса. Никто не замечает, как изнутри меня рвёт на части. Друзья весело хохочут, обсуждают что-то – даже не вслушиваюсь в разговор. Сказала Марату, что болит голова, и он весь вечер обнимает, не замечая, что никак не могу расслабиться. От тела исходит тепло, сильное сердце стучит прямо в ухо. Так хорошо в его руках, до слёз хорошо. Ещё немного – заплачу. Уже на пределе.
– Поехали домой, – вдруг говорит Марат. Почему он такой чуткий? Почему я до сих пор так на него реагирую? Может, у нас ещё всё может получиться? Если я приложу лейкопластырь на рану, поможет? Ну да, проще подорожником накрыть, тот же эффект получится.
Домой едем молча – я сделала вид, что сплю. Долго стою под душем, надеясь, что Марат уснул. Надеваю длинные хлопковые штаны, растянутую майку, ложусь на краю кровати. Задерживаю дыхание – матрас прогибается, Марат ложится вплотную, согревает дыханием шею.
– Мась, давай полечим твою голову действенными способами.
– Не думаю, что поможет, – отвечаю, но он не слышит: ныряет рукой под майку, ведёт ладонью вверх, к груди. Так умело, что тело реагирует инстинктивно, как у собаки Павлова. Лёгкое касание к соскам, мягкие поглаживания. И вниз, в штаны. Он смачивает пальцы слюной, возвращает руку, оставляет поцелуи на шее, умело разжигая пламя.
Не хочу думать о другой, о том, что он с ней делал и будет делать. Не сейчас, когда лежу перед ним голая, когда его голова между моих ног, а язык влажно скользит вдоль складок и дразнит клитор. Сладко выдыхаю: только с ним так, только для него я такая. Оргазм скручивает резко, стон прячу в подушке. Дрожь ещё гуляет по телу, когда он входит. Выходит почти до конца, плавно скользит обратно. Мучительный ритм, чувственный, как мне нравится. Хватаюсь за его предплечья, ловлю губы. Соскучилась, так сильно соскучилась по сильному телу, которому хочется отдаваться снова и снова. Знакомое тепло начинает копиться внутри, выпускаю член с тихим хлюпаньем, влажно размыкаются губы. Спальня полнится пошлыми звуками страсти. Сжимаюсь вокруг него, кончая, он присоединяется через несколько резких движений. Ложится рядом, обнимает, сплетаясь ногами.
– Я уже решил, что ты на что-то обиделась.
Чувствую себя предательницей. Только что предала саму себя.
***
От автора: не паникуем, после этого Агата никого не простит и ничего не забудет, мы на пороге взрыва!
Глава 6
Марат
Агата передвигается по кухне, как домашняя фея – плавно. Есть в этом что-то: смотреть по утрам, как жена готовит завтрак. Про работу больше не говорит, и хорошо. Нечего ей там делать. Каринка в первый класс вот-вот пойдёт, кто следить будет, забирать, с уроками помогать? Няню на постоянку брать? Чтобы чужая женщина мою булочку с корицей растила? Да нихуя. А вот и она, влетает на кухню, растрёпанная.
– Проснулась! – Агата поворачивается. Улыбается так, как лишь она умеет: когда становится светлее. Треплет растрёпанные волосы. – Иди умывайся, скоро будем завтракать.
Смотрю на своих девчонок: красавицы. Обе. Каринка уже по пояс Агате, так растёт быстро.
– Девчонки, не хотите сегодня в аквапарк сгонять?
– Да-а! – кричит Каринка. Странно, Агата хмурится. Обычно она всегда за спонтанные семейные вылазки.
– Кажется, мама не хочет.
– Ма, пойдём! – Каринка делает большие глаза. Кота из Шрека бы точно с неё рисовали.
– Пойдём, солнышко. – Агата вздыхает. На меня не смотрит. Нехорошее предчувствие ворочается в груди. Холодок такой мерзкий, который стереть хочется.
– Мась? – спрашиваю, когда дочка убегает умываться. – Ты сегодня какая-то странная. Всё в порядке?
– М? – не оборачивается. Перекладывает блин со сковородки на тарелку, наливает новое тесто.
Совсем мне это не нравится. Агата, конечно, злиться умеет. Вот так: молчаливо, когда сразу себя виноватым чувствуешь. Иногда хочется, чтобы закатила скандал, по классике, чтоб с битьём посуды и этим вот всем. От молчаливых истерик всегда сбежать хочется. Или на колени встать и прощения просить, просто чтобы уже заговорила.
– Я где-то накосячил, да? Обещал что-то сделать и забыл?
Молчит. Встряхнуть бы за плечи, чтобы зубами клацнула. Любительница демонстративного молчания.
– Хочешь сказать, что весь день так будешь, да?
– Как? – спрашивает как-то горько. Не по себе от тона. Как будто на самом деле её чем-то обидел, причём, серьёзно. Встаю, подхожу к ней, смотрю на низко опущенную светлую макушку. Агата хрупкая, мне едва до плеча доходит. Обнимешь крепче – сломается. Рядом с ней всемогущим себя чувствую. Как те богатыри, что одним ударом дуб ломают. Такие женщины созданы, чтобы лейтенанты генералами становились.
– Что бы я ни сделал, прости, – шепчу, обнимая. – Прости, Мась, если обидел.
Агата дрожит. Сжимается, как будто меньше становится, судорожно выдыхает. Становится по-настоящему страшно. Резко разворачиваю её, заглядываю в лицо. Белое, как в муку окунули. В глазах столько боли, что самому больно. Слёзы сверкают, вот-вот через край перельются. Подбородок трясётся.
– Агата, что случилось? – нихуя это уже не смешно. – Что-то с родителями? С Джоном? Что?!
Она резко сбрасывает мои руки, вырывается и убегает. Хлопает дверь в ванную. Сквозь запах гари слышу судорожные рыдания. Блядь! Блин сгорел. Быстро переставляю сковородку и за Агатой. Каринка у себя, хорошо, что не слышит. Напугалась бы.
– Агат, открой, – говорю тихо. – Скажи, что случилось.
Рыдания продолжаются, отчаянные, горькие. Тяжело вздыхаю. Серьёзно, неужели нельзя просто сказать, что ли?!
– Агат, Каринку напугаешь.
Аргумент про дочку как всегда решающий. За дверью становится тихо. Шумит вода. Щёлкает замок, Агата выходит. Глаза слегка припухли, но в остальном всё как всегда.
– Прости, – говорит сухо, смотрит мимо. – Наверное ПМС. Нервы ни к чёрту.
Врёт. Врёт и не краснеет. Знаю я её закидоны перед месячными, и близко таких истерик не бывает. Обычная раздражительность, если вообще что-то есть. Нет. Тут другое. И обязательно выясню, что именно. Может, действительно что-то с родными? Может, Джон опять сорвался… Женька-Джон – младший брат Агаты, та ещё заноза в заднице. Года не прошло, как с наркоты слез. Довести Агату до такого состояния только он может. Сука, порву нахуй. Сжимаю и разжимаю кулаки, выдыхаю. Ладно, проблема решаемая: запихну опять в рехаб, раз у тестя с тёщей не хватает силы воли.