Сделка

Михаил Шевелёв

Сделка

Эта книга не могла появиться без:

Интеллектуальной поддержки Иосифа Бен Дора

Дружеского участия Савелия Тесиса и Якова Ливне

Усилий коллектива издательства «Время»

Стоицизма Людмилы Телень

 Серия «Интересное время»

© М. В. Шевелев, 2026

© Издательство «Время», 2026

Москва,

Северное Чертаново, 29 сентября 2023-го

Павел Певзнер

Похмелье в Москве, подумал я, глядя дождливым утром в окно кухни, легче дается в пределах Бульварного кольца. На Чистых прудах это мучительное мероприятие, надо полагать, протекает немного проще, а на Патриарших – вообще бессимптомно. Но на окраине, когда видишь в этот час испытаний с высоты восемнадцатого этажа уходящие за горизонт ряды серых, неотличимых друг от друга и бесконечно тоскливых советских зданий, даже если они перемежаются аляповатой современной застройкой, то похмелиться уже не хочется. Тянет удавиться. Потом предстать перед Страшным судом, повиниться и выслушать приговор.

Хотя, если вспомнить публику в центре… эти лица, на которых крупными буквами написано «Нам все до фонаря»… этот ассортимент Женевского автосалона, припаркованный вдоль тротуаров… этих губастых девушек, которым не хватает только ценника на лбу, целеустремленно цокающих в направлении пафосных кабаков…

Тут у нас в Чертаново утренняя толпа, стремящаяся к метро, тоже, честно говоря, не очень похожа на общее собрание Академии наук и слушателей Шнитке и Малера в консерватории, но такого отвращения все-таки не вызывает. И денег в девушек здешних инвестировано, конечно, поменьше – косметологи ими занимались районные, а Armani на них куплено на ближайшем вещевом рынке у метро «Пражская», – но они хотя бы не напоминают своей одинаковостью инкубаторских цыплят.

Вот Страшный суд пусть и разбирается: или простят меня и оставят в Чертаново, или сочтут грехи чрезмерными и сошлют поближе к Кремлю – в гранит, мрамор и общество неотличимых друг от друга девушек.

Мрачные мои наблюдения усугублялись тем, что сегодня выпить с утра не получится, такой день выдался, придется потерпеть. С одной стороны, моральное право, вроде бы, имею, ни у кого язык не повернется упрекнуть. А с другой – в приподнятом настроении, с радостной улыбкой и летящей походкой на похороны являться как-то неудобно. Вот отдам на трезвую голову последний долг родному отцу, и уж тогда с чистой совестью и с отпущенными тормозами… уж тогда – до конца, до полного забытья… до неизбежного завтрашнего похмелья, на самом деле.

Я налил себе кофе, закурил и включил телевизор. Среди моих знакомых осталось всего несколько человек, их можно на пальцах одной руки пересчитать, которые к две тысячи двадцать третьему году от рождества Христова не избавились от привычки по утрам смотреть телевизор, как поколениями делали их предки, да и просто сохранили дома этот прибор. Чтобы наблюдать футбол на большом экране, утверждают они, но, как я догадываюсь, скорее, просто из лени.

А мне деваться некуда. Футбол, конечно, для всех вещь важная, но для меня телевизор – источник жизненно необходимых знаний. Мне надо постоянно быть в курсе последних веяний, досконально понимать, каких очередных успехов добилась отчизна за прошедшие сутки, какие новые опасности ей грозят, и каких свежих врагов и друзей приобрела она вовне и снаружи. И, соответственно, какие сведения в этих обстоятельствах населению положены, а без каких оно пусть лучше обойдется.

При моей профессии официоз необходим прежде всего для того, чтобы, уловив малейшие изменения в сиюминутных начальственных настроениях и его стратегических замыслах, быстро внести необходимые коррективы в те многочисленные сценарии, которые я пытаюсь продать отечественному телевидению. Не всегда, скажем прямо, попытки мои бывают успешны, скорее, наоборот, но надежда умирает последней.

На телевизионном экране в этот день царило необычное оживление. Они с утра вообще бодрятся и геройствуют – время пугать зрителей и угрожать им скорым концом света наступает ближе к вечеру, – и стараются передать свой оптимизм окружающим, но сегодня градус ликования просто зашкаливал. Я еще даже не успел понять, в чем причина такого кипучего энтузиазма, но по захлебывающимся интонациям ведущих было ясно, что происходит нечто из ряда вон выходящее, аж слюни летят во все стороны. Что за собачья свадьба там у них случилась?

А-а-а, вот оно что – родина перестала терпеть диктат глобального Запада, расправила плечи и приняла грозный вид. В связи с чем нашему вниманию предлагается генералитет – весь в походной форме, моложавый по мере сил, целеустремленный и насупленный. Дело происходит на каком-то командном пункте, где они оповещают друг друга о неотвратимости возобновления ядерных испытаний. Чтобы ни у кого, ни внутри страны, ни за ее пределами, не возникало сомнений в нашей абсолютной готовности дать отпор любому, кто покусится. Чтобы, значит, неповадно было стоять у нас на пути.

А вот и сопутствующий видеоряд – исторические кадры ядерного гриба над Новой Землей во весь экран – для демонстрации убедительности наших намерений. Несгибаемости нашей.

Я открыл новости в телефоне. Лучше бы я этого не делал, честное слово. Потому что неизвестно, что хуже – колхозная самодеятельность в телевизоре, или начавшийся уже в соцсетях турнир по алармизму на всех языках мира и с участием всех, кому делать нечего. «Мир на пороге Третьей мировой войны!», «Апокалипсис близок!», «Можно ли избежать гибели человечества?»… и так далее, и тому подобные заполошные крики. О господи, подумал я, вот нет же покоя разнообразным городским сумасшедшим – одни бредовые поводы создают, другие готовы их обсуждать сутки напролет. Тех, которые этим занимаются за деньги, я еще хотя бы могу понять, но вот эти добровольные любители толочь воду в ступе…

Меня, слава богу, все это не касается. В политику я не лезу, и в милитаризм этот тоже, хотя бюджеты там, конечно, космические. Мое дело – нести людям смех, романтику и, соответственно, уверенность в счастливом завтрашнем дне. Комедии, сентиментальные драмы, нестрашные детективы со счастливым концом – вот мое пастбище, а в этот барабан пусть колотят другие.

Сегодня, например, исполню сыновний долг, явившись на похороны трезвым как стекло, и вечером с божьей помощью и находясь в состоянии некоторой невменяемости, завершу работу над комедийным сериалом о гомерически смешных приключениях группы молодых туристов на Донбассе, где их принимают то за одних шпионов, то за других. Если не повторю, конечно, судьбу Джанис Джоплин и не помру за этим занятием, захлебнувшись рвотными массами на рабочем месте.

А если выживу, немедленно займусь душераздирающей историей про столичную профурсетку, которую состоятельный, но добродетельный отец отправил на перевоспитание в горячий цех в Сибири, подальше от столичных соблазнов. Это должна быть, согласно техзаданию, патриотическая мелодрама. Поэтому предстоит подумать, кого изберет себе в спутники жизни героиня после своего морального перерождения – скромного молодого труженика или увенчанного государственными наградами за перевыполнение чего-нибудь седовласого бригадира.

Уткнувшись в телефон, я не услышал, как на кухне появилась Оля. Обратил внимание только тогда, когда она протянула руку мне через плечо, всем телом как бы невзначай опершись мне на спину, взяла мою чашку с кофе и отхлебнула из нее. Ты, – спросила, – уже встал окончательно или, может быть, планируешь вернуться на совместное ложе? Потянувшись при этом так, чтобы у аудитории в моем лице не оставалось сомнений, что эта футболка – единственный предмет гардероба, надетый на ней.

Цель была достигнута, аудитория впечатлилась. Представляю, подумал я, что занимает десятиклассников в гимназии, где Оля преподает английский, когда она стоит перед классом, очень хорошо представляю. Модальные английские глаголы волнуют их в этот момент, как прошлогодний снег.

Юра Матвеев – мы с ним работали на «Добрыня Никитич. Начало», он там вторым режиссером был – подсел однажды в курилке и говорит: подрастающее поколение ждет твоих наставлений. Это ты сейчас, – отвечаю, – по адресу обратился, меня всегда тянуло к просветительству. Готов, – говорю, – исполнить поколенческий долг. Передай нашей смене мой завет – коньяк лучше водки, потому что более эффективен при смешении с портвейном.

Юра заржал и объяснил, в чем дело. Оказалось, у него сестра работает в гимназии, химию преподает. Там начальство затеяло приглашать людей разных профессий с рассказами о том, как они добывают хлеб насущный – чтобы, значит, будущие выпускники лучше ориентировались на рынке труда и заранее знали, где именно они хотят принести пользу отчизне. Нина, сестра его, привела в свой класс какого-то врача и решила проблему. А подруга ее, она англичанка, развела демократию, поинтересовалась мнением учащихся масс, а те ей заказали сценариста сериалов. Может, выручишь человека? Я сначала отказался – ну какой из меня лектор, разве что по маркам коньяка могу сориентировать молодежь.

Два обстоятельства заставили меня изменить первоначальное решение. Жизнь, думаю, переменчива – сегодня ты второй режиссер, а завтра, глядишь, уже и главный, а долг же платежом красен. А Матвеев еще, не будь дурак, продемонстрировал мне Олино фото. Поговорку «Не по хорошему мил, а по милу хорош» я раньше не понимал, а тут до меня дошло. Пусть, говорю, позвонит.

Что я в тот день нес несчастным гимназистам про работу сценариста – не помню, честно. Кажется, я строго-настрого рекомендовал им держаться от этого занятия подальше. А о чем в тот момент я думал… А думал я о том, что когда отговорю свое, то потом небрежно поинтересуюсь, не подвезти ли эту училку до метро… или до дома… или вдруг у нее вообще нет никаких других планов на этот вечер, кроме как поужинать в моей компании, а потом… тут я вспомнил, какой бардак я оставил с утра после себя на кухне, и впал в натуральную панику.

– Уже окончательно. Мне скоро пора. Ты же помнишь, какой сегодня день.

– Помню, конечно. Очень жаль. А то я на тебя рассчитывала, но с вечера ты был никакой.

– Буду должен, отдам при первой возможности.

Оля налила себе кофе и уселась напротив. Положив ногу на ногу, но одернув футболку – из уважения, надо полагать, к моей скорби.

– Не хочу преумножать твои печали, но квартирная хозяйка звонила. Мы уже три дня как просрочили платеж.

– Слушай, но ты же знаешь, что у меня сейчас происходит с деньгами… кассовый разрыв, так сказать…

– Знаю. Но он длится уже полгода. Это, извини, какой-то кассовый разрыв между маем и декабрем. Начинает напоминать пропасть, не находишь?

– Как только я продам этот ситком…

– На моей памяти это примерно двадцатая продажа. Не уверена, что все они до одного ситкомы, но счет верен. И каждый раз нас ждет Оскар. Но не дожидается. Человечество, видимо, просто не готово пока оценить масштаб таланта. А плачу за квартиру я.

По выражению ее лица я понял, что скандал назревает нерядовой. Фигура, подумал я, и полное отсутствие такта – две твои самые выдающиеся черты. Хотя раньше я обращал внимание только на первое.

– Ты уверена, что именно сегодня надо… может быть, отложим…

– Извини, и со всем сочувствием. Но так продолжаться не может. Я так больше не могу! И не хочу! И не буду! Днем с тобой не поговоришь, потому что у тебя творческие терзания, к вечеру у тебя язык заплетается, а утром вообще проще побеседовать со стенкой…

– Либо ситком продам, либо вот вступлю в права наследства, там квартира осталась и дача…

– Не хотелось бы тебя расстраивать, но это еще полгода минимум, быстро эти дела не делаются. Ты всё это время собираешься за мой счет жить? Просто скажи, чтобы я знала и могла что-то планировать…

И вдруг я понял, что не хочу останавливаться. Хватит, наелся… а то можно подумать, это первая такая сцена в нашей истории. Наоборот, хочу уже договорить до конца, и наплевать, что услышу в ответ, мне все равно.

И дело не в Оле, которая скандал, конечно, устроить может, и еще какой, но вообще она человек очень добрый и порядочный. И не в моем печальном поводе – отец долго болел, концовка была ясна еще пару лет назад, и все слезы по этому поводу я давно уже выплакал. А просто случаются такие дни, когда долго копились всякие обстоятельства… и вдруг сошлись… да, разные… но мало среди них оказалось радостных… сошлись, переплелись и обрушились на мою несчастную голову…

В сценарии в этом месте у моего героя обязательно появился бы верный друг, который не позволит унынию собрать свою жатву, а наоборот, подвигнет пострадавшего к позитивному взгляду на происходящее. А в жизни верная подруга не только не утешила, а еще с ноги добавила. Вообще-то, подумал я, это называется – предательство.

– Скажи, пожалуйста, а когда деньги были, кто за чей счет жил? Ну так, если предаться воспоминаниям… Кто, кто? За чей, за чей? Вот это всё шляние по Европе, всё шмотье, все кабаки, весь твой Сваровски? Но это ладно, нам же обоим это было в радость… Я просто хочу понять – ты чего этим разговором хочешь добиться? В такой удачно для него выбранный момент…

– Считал, значит… Да ничего особенного не хочу. Потому что тоже считала. Там за полгода сто восемьдесят тысяч набежало. Вот девяносто с тебя, и никаких претензий.

– Будут – отдам.

– Вот когда отдашь, тогда и увидишь меня здесь опять. Возможно. Ты сейчас уйдешь, а я спокойно соберусь и уеду. С меня хватит… раз и навсегда, на самом деле! Господи, как же я устала от тебя… Ключ на столе оставлю, дверь захлопну. С деньгами, будь добр, не тяни. Пластику груди хочу сделать, а то обвисать начинает. Удовольствие недешевое, но без этого всё, что смогу найти – еще одного такого же козла, как ты. Безнадежного.

На этой решительной реплике Оля удалилась, хлопнув дверью в комнату с такой силой, что я думал – стекло вылетит. Да, день выдался так себе, все одно к одному…

Ольга

Конечно, я психанула и наговорила лишнего. Да еще в такой день… как последняя хабалка… Но меня понесло, и остановиться было уже невозможно, потому что, ну сколько же это может продолжаться…

И понять меня не трудно. Женщины во всяком случае смогут, я знаю… Вот нашим отношениям почти два года, и вместе живем больше года. И каждый день, каждый божий день одно и то же, как по часам, сюжет не меняется никогда, ни на йоту – с утра у нас мировая скорбь, потом героическая борьба с соблазном, мучительное поражение, позорная капитуляция, и в результате всю ночь в спальне такой запах перегара стоит, что дышать просто невозможно.

Я ему сколько раз говорила, что я так не могу, что мне такая жизнь поперек горла, что меня это все делает несчастной – как об стену горох… И я же не стерва и не жадная тварь. И дело не в деньгах… зря я, конечно, эту тему тронула… а с другой стороны, да и черт с ним!.. пусть думает что хочет… совсем не в них дело. А в человеческом отношении. Если ты вообще ничего не хочешь сделать, пальцем не желаешь пошевелить, чтобы мне жилось хоть чуть-чуть полегче, хоть чем-то поступиться ради меня… зачем тогда такие отношения …