Михаил Ненашев.

Заложник времени. Заметки. Размышления. Свидетельства



скачать книгу бесплатно

Челябинскому обкому в то время, когда я начал там работать, действительно повезло, ибо первым секретарем был рекомендован Н. Н. Родионов. Будучи человеком образованным, сведущим в производственных и социальных проблемах области, он настойчиво ставил их в ЦК КПСС, в Совете Министров СССР, больше, чем кто-либо другой до него, серьезно заботился о решении таких вопросов, по которым область значительно отставала от других, – в сфере науки, образования, культуры. Терпеливо учил он и нас, молодых соратников – секретарей обкома, отстаивать интересы области в Москве, посылая стучаться в двери ЦК КПСС, Госплана, центральных министерств. Помню свои многократные поездки для того, чтобы «пробивать» в высоких инстанциях открытие в Челябинске университета, новых институтов, строительство театра, студенческих общежитий.

При участии Н. Н. Родионова нам удалось в то время открыть в Челябинске университет, два новых института: культуры, физкультуры и спорта, завершить строительство зимнего Дворца спорта, начать строительство нового драматического театра. Н. Н. Родионов не просто по должности, как первый секретарь, выступал в роли покровителя искусства. У него была свойственная далеко не многим партийным работникам органическая потребность заботиться о культуре, защищать ее. Связано это было с пониманием места и роли культуры в жизни людей и с тем, что он сам любил театр, искусство, много читал, посещал все театральные премьеры, концерты известных мастеров. Работать с ним было нелегко, особенно занимаясь вопросами образования, науки, культуры, но поучительно и интересно.

Время обычно отсеивает частное, второстепенное и оставляет для памяти только то, что приносило удовлетворение от полезных дел, радость от общения с интересными людьми. Время работы с Н. Н. Родионовым навсегда осталось в памяти как насыщенное многообразием дел, счастливое добрым товариществом. Из пятнадцати лет служения партии эти четыре года в Челябинске считаю для себя наиболее плодотворными для дела, которому служил, и полезными в осознании своих возможностей делать доброе, нужное для других.

Работа в Челябинске осталась в памяти и как время прямых, откровенных человеческих отношений. Эти отношения определялись теми людьми, что жили и работали в городе и области. Челябинск был расположен к доверию. Здесь я оставил товарищей, дружба с которыми сохранилась поныне и теперь уж навсегда.

В обкоме судьба меня свела с Шарковым Петром Павловичем, который заведовал отделом пропаганды, человеком удивительно добрым, щедрым, открытым для других. Не озлобился он от своей тяжелой судьбы – прошел фронт, попал в окружение, воевал в партизанах, испытал послевоенное подозрение и недоверие, но остался искренним, порядочным, добрым.

Таисия Федоровна Тихоплав, секретарь райкома в Челябинске, заведующая отделом культуры в обкоме, участник войны, нелегко у нее складывалась жизнь, как и у всего ее девичьего фронтового поколения. Но она всегда жила и ныне живет заботой о других, я, наверное, не смогу назвать человека более бескорыстного, чем она.

Римма Сергеевна Алексеева, врач, кандидат медицинских наук, заместитель председателя исполкома областного Совета, человек прямой, острый на словах, но всегда дружелюбный и надежный в отношениях.

Она многое сделала для защиты в области многострадальных и обездоленных здравоохранения, народного образования, культуры.

Большой художник и интересный человек, известный на Урале и в стране скульптор Лев Николаевич Головницкий; прекрасная поэтесса Людмила Константиновна Татьяничева, работавшая последние свои годы в Москве, здесь и умершая безвременно. Дружба с ними приносила радость, делая жизнь насыщенной, интересной.

Не знаю, всегда ли я был полезен тем, с кем делил трудные будни партийной работы. Для меня же общение и дружба с людьми, которые открыли мне Челябинск, стали бесценным достоянием на всю жизнь. Многое понял и многому научился я у этих открытых и щедрых людей. Знаю, как не любим мы в этом признаваться, а между тем всю жизнь учимся у других, перенимая все лучшее, чем богаты и интересны окружающие нас люди.

Многих из тех, с кем тогда довелось мне работать в Челябинске, судьба по воле ЦК КПСС разбросала по разным сторонам. Их много, достойных доброго слова. Среди них Константин Ефимович Фомиченко, воспитанник челябинского ФЗО, а потом секретарь обкома КПСС. Он успел после Челябинска поработать секретарем ЦК в Киргизии, послом СССР в Эфиопии, Монголии и заместителем министра внешних экономических связей СССР.

Виктор Петрович Поляничко, один из наиболее молодых и способных воспитанников Челябинского обкома КПСС, начинал после комсомола профессиональную партийную работу в Челябинском горкоме КПСС, затем, поработав в Оренбургском обкоме КПСС, полной чашей испил от имени и по поручению ЦК КПСС всю горечь трагедий и утрат в Афганистане, Азербайджане и Нагорном Карабахе, вынес вместе с другими крушение былых партийных авторитетов и иллюзий, был многократно и жестоко бит противоборствующими сторонами в печати и на телевидении. Я не назвал многих из тех, с кем вместе проходил и усваивал уроки Челябинска. Надеюсь, они поймут меня и не осудят. Мы редко теперь встречаемся, ибо живем в режиме выживания, на встречи и воспоминания ни сил, ни времени не остается. Однако осознание того, что рядом с тобой живут люди с присущей челябинцам редкой человеческой надежностью, очень помогает нести свой крест. Не будь их, трудно было бы выдержать те нравственные испытания и перегрузки, которые обрушились на нас в это смутное время.

Я не разделяю мнения о том, что для добрых отношений, для дружбы мы открыты лишь в молодые годы. Думаю, многое здесь зависит не только от твоей личной расположенности, а больше от той атмосферы отношений между людьми, в которой ты живешь. Зависит от того, что больше преобладает в этих отношениях: корысть, подхалимство или искренность, доверие. Отношения эти формируют и ту среду, в которой или рождается дружба с доверием и верой в людей, или торжествует принцип «ты мне, я тебе», где бескорыстию места не остается. В челябинской провинции в личных отношениях между партийными работниками преобладало доверие, и потому так было много места отдано бескорыстию – крестной матери дружбы между людьми.

Историку Карамзину принадлежит мысль: «Россия сильна провинцией». Кем же они были – партийные работники провинции? Служивыми удельных партийных князей, опричниками сурового партийного режима, как нередко теперь их представляют в глазах общественного мнения, или страдальцами – жертвами и заложниками сурового времени?

Время обмануть нельзя, оно, рано или поздно, всех расставит по своим местам. Определит оно свое место и партийным работникам провинции. И тогда станет ясно, что они больше других заслуживают и сочувствия, и уважения за то, что несли на своих плечах все несуразности тяжелого партийного прошлого. Они тоже повинны в грехах партии как исполнители ее недобрых дел. Но они же исполняли и все ее добрые дела. Эти люди не умели себя жалеть, беречь и работали обычно столько, сколько требовало дело, не требуя вознаграждения и не получая его. Партийные работники на местах, если пользоваться инженерной терминологией, были теми несущими конструкциями сложного, гигантского партийного механизма, которые своей надежностью и своими повседневными усилиями обеспечивали его прочность и жизнестойкость.

В своем большинстве это были люди высоких профессиональных и деловых качеств. Они обеспечивали ценой неимоверных затрат и усилий жизнедеятельность городов и сел, заботясь о том, чтобы из скромных фондов, дарованных центром, накормить, одеть, обогреть. Не врут критики нынешних управителей, судя по Москве, Ленинграду и многим другим городам и весям, когда говорят, что делали они это куда с большим старанием и умелостью. Они всегда были больше тактиками, и стратегические беды экономики не их вина. В их деятельности я вижу ответ на вопрос, который сегодня не сходит со страниц печати, передач радио и телевидения: почему у административной власти в провинции вновь в руководителях оказались представители партократии? Если не политиканствовать и быть честным, то следует признать неизбежность этого обстоятельства: у руководства оказались те, кто лучше других знал положение дел и кто лучше был подготовлен к управлению регионами в это сложное время.

Наконец, будем справедливы и признаем, что эти люди куда меньше были связаны с большой политикой партии, чем мы им приписываем. Доподлинно знаю, что у них никто не спрашивал, как поступать с Чехословакией в 1968 году и стоит ли вводить войска в Афганистан. В моем представлении они всегда были больше технократами, чем партократами, чернорабочими, а не элитой партии.

Взгляд из провинции формировал свое видение, свои оценки людей. Эти оценки не всегда совпадали с теми, что были распространены тогда в общественном мнении. Хорошо помню встречи в Челябинске с Сергеем Павловичем Павловым как секретарем ЦК ВЛКСМ, а затем и председателем Спорткомитета СССР. В отличие от распространенного среди многих партийных функционеров мнения о нем как о лидере молодежи с большим самомнением и малым образованием, я встречался и разговаривал с человеком искренним, открытым, интересным. Это, конечно, делало его как руководителя молодежи куда более уязвимым, чем Е. М. Тяжельникова. Мне он показался человеком с большим природным дарованием, любознательным, доброжелательным в своем отношении к нам, провинциальным работникам. Что-то в его натуре было от неуемного, широкого, есенинского. Немилость, в которой он оказался в связи с приходом к власти Л. И. Брежнева и его команды, он воспринял с горечью, но понимал, что иного исхода быть не могло. Все происходило так, как и должно было происходить в то время, – новый первый руководитель должен был иметь новых барабанщиков, близких ему по характеру и духу.

Часто наведывались в Челябинск председатели Совета Министров России – Г. И. Воронов и М. С. Соломенцев. Г. И. Воронов, внешне импозантный, представительный, при внимательном наблюдении – в беседах и выступлениях – не производил впечатления умудренного государственного деятеля. Его встречи и выступления перед партийным активом вызывали странное впечатление: он много говорил о внимании к сельскому хозяйству, особенно животноводству, нудно и утомительно поучал, демонстрировал фотографии породистого скота канадской породы, показывая перед нами свою ученость. Он больше напоминал манерного провинциального лектора, чем государственного деятеля масштаба России.

М. С. Соломенцев бывал в области ежегодно, ибо много лет избирался от города Миасса депутатом Верховного Совета России. Человеком он в обычном общении был весьма скучным, круг его интересов ограничивался сугубо производственными вопросами. По своей психологии он был типичным для своего времени хозяйственным руководителем – директором завода, председателем совнархоза в Челябинске. Позднее, уже в Москве, часто встречаясь с ним на заседаниях Совета Министров РСФСР, я имел возможность наблюдать за ним много лет. Отличаясь хозяйственной дотошностью, пытаясь в меру своих сил отстаивать интересы России, он в то же время был послушным, хорошо понимал ограниченность своих возможностей. О таких людях обычно в характеристиках говорят: службу знает, ничего лишнего не позволит. Остротой и настойчивостью в постановке наболевших российских проблем М. С. Соломенцев никогда не отличался и был лишь добросовестным исполнителем, хорошо понимающим свое место в иерархии партийного и государственного руководства, впрочем, как и весь Совет Министров России того времени.

Всем известно ныне деструктивное влияние уродливо воспринятой идеи суверенизации, провозглашенной в июне 1990 года Первым съездом народных депутатов России и ставшей необратимой в своем разрушении единого Российского государства. Об этом уже сказано и написано немало. Однако куда меньше сказано о причинах и истоках этой идеи. А между тем если быть объективным, то надо признать, что были и весьма серьезные основания для формирования идеи российского суверенитета, связанные с многолетним бесправием РСФСР в единой семье союзных республик. Наверное, меня могут обвинить в российском великодержавии, но я не могу не сказать о том, в чем убежден. Всем известно, что промышленный и интеллектуальный потенциал союзных республик многие годы в немалой степени создавался за счет России, оскудения и обнищания исконно российских территорий – обезлюдевшее, обескровленное Российское Нечерноземье убедительный тому пример. Говорю об этом не понаслышке и не без горечи, ибо в течение восьми лет, будучи главным редактором газеты «Советская Россия», почти еженедельно присутствовал на заседаниях Совета Министров РСФСР, был свидетелем проявления этого откровенного бесправия и как следствие беспомощности российского правительства, независимо от того, кто его возглавлял: Г. Воронов или М. Соломенцев, В. Воротников или А. Власов.

Учитывая мое происхождение, меня много раз спрашивали: «Чем отличается партийная провинция от партийного центра?»

Отвечу на этот вопрос откровенно, не скрывая свою пристрастность. По сравнению с центром провинции более свойственна искренность и непосредственность в повседневных отношениях, в ней меньше лицемерия и больше доверия между людьми. Однако я не собираюсь идеализировать провинцию, ибо это значило закрыть глаза на ее многочисленные пороки. Среди них всем известное традиционное послушание и почитание центра, старательность в том, чтобы завоевать его расположение исполнительностью, дисциплиной. В своей ретивости во всем повторять центр провинция отличалась большим чинопочитанием, которое было мучительным для любого человека, склонного к тому, чтобы иметь собственное мнение. Вспомним мудрость классика: «Служить бы рад, прислуживаться тошно».

Чинопочитание в провинции было одновременно мучительным и всемогущим, ибо чаще всего зависело от вельможной спеси первого партийного лица. А сама вельможность меньше всего зависела от заслуг личности, ибо просто была непременным атрибутом партийной власти. Из собственной практики знаю, что всегда находились умелые приближенные, которые очень быстро создавали вокруг первого секретаря ореол исключительности, особого положения и прав, создавая в этих целях определенный ритуал поведения, который строго поддерживался самим лидером и становился строго обязательным для соблюдения: первый секретарь всегда шел первым, садился на заседании первым, имел машину 00–01, у второго – 00–02… Вспоминаю, у меня часто возникало страстное желание еще более усилить нелепость этого уродливого ритуала и ввести секретарям и членам бюро обкома порядковые номера на спину, по типу хоккеистов, чтобы не путать, кто какое место занимает в табели о рангах, и соответственно отпускать им полагающиеся почести.

То ли от перелома в возрасте, в Челябинске мне исполнилось 40 лет, то ли от природы, от родительских генов, но меня все больше угнетала эта провинциальная партийная чванливость, чинопочитание, которые вызывали не только чувство досады, раздражения, но и нестерпимой обиды за свое униженное достоинство. В эти моменты мне всегда становилось стыдно перед собой. Все чаще чувствовал себя в стремлении противостоять этой затхлой атмосфере послушания беспомощным, одиноким. Вспоминалось написанное Е. Евтушенко как раз в это время:

 
Сорокалетье – странная пора,
Когда ты еще молод и не молод,
И старики тебя понять не могут,
И юность, чтоб понять, не так мудра.
 

Чтобы петь в хоре чиновничьего послушания, нужен не голос, а умение раскрывать рот вместе со всеми. Вот этого умения, к несчастью, а может быть, к счастью, Бог мне не дал, оттого, видно, и были так круты повороты в моей жизни.

Но не буду только гневаться и плакаться и ради справедливости признаю, что российская партийная провинция была скромнее центра и проще в своем повседневном бытии. Известно, как много копий было сломано в средствах массовой информации по поводу привилегий партийных работников. Что скрывать – основания для этого, разумеется, были, но только большей частью применительно к центру, в этом я и сам смог убедиться позднее. В партийной же провинции, я имею в виду прежде всего практику Челябинской области, каких-либо привилегий просто не было: заработная плата секретаря обкома была значительно, почти вдвое, меньше зарплаты хозяйственного руководителя самого среднего предприятия; никаких пайков спецдовольствия не практиковалось; дачи Челябинского обкома, в мое время летнего типа, лишь с очень большой оговоркой по московским меркам можно было назвать дачами. Традиционные правила партийного бытия в Челябинской области, таковыми они были, насколько мне известно, и повсеместно на Урале, были довольно строгими. За все время работы в провинции я не могу вспомнить ни одного случая каких-либо серьезных злоупотреблений своим партийным положением, которые бы были специально рассмотрены тогда в обкоме КПСС.

Между тем время моего пребывания в Челябинске приближалось к концу. Не скрою, я это предчувствовал по тем беседам, которые у меня состоялись у П. Н. Демичева, в то время секретаря ЦК КПСС, ведающего вопросами идеологической работы, разговорам в отделе пропаганды ЦК у заместителей заведующего отделом А. Н. Яковлева, Г. Л. Смирнова. В этих беседах шел разговор о целесообразности перехода для работы в аппарат отдела пропаганды ЦК КПСС. Тогда, в 1973 году, я свой отказ объяснял коротким временем пребывания в Челябинском обкоме и необходимостью дать мне возможность еще поработать в области. Однако беседы эти были продолжены и в 1975 году, после того как в отделе пропаганды уже не стало А. Н. Яковлева, а П. Н. Демичев был переведен из ЦК и назначен министром культуры СССР. Дальнейший отказ все труднее было объяснить.

Изменилось положение и в Челябинском обкоме после того, как в 1973 году Н. Н. Родионов был переведен на работу в Министерство иностранных дел СССР, на должность заместителя министра. Это сразу повлияло на всю атмосферу Челябинского обкома КПСС. Работать стало неинтересно, мое стремление к самостоятельности все чаще оценивалось неодобрительно. И когда в августе 1975 года я был снова приглашен в ЦК КПСС и прошел по восходящей партийные этажи власти: сначала был у И. В. Капитонова, затем у А. П. Кириленко, а в заключение у М. А. Суслова, у меня уже не оставалось другого решения, как согласиться переехать в Москву и приступить к работе в отделе пропаганды ЦК КПСС в должности заместителя заведующего отделом. Так началась моя служба в партийном центре, которая принесла мне так много горестей и так мало радостей.

2. Партийный центр: Старая площадь и ее обитатели

Провинциалу в столице, особенно в самом начале, бывает тяжело, неуютно. Все вокруг оказывается непривычным и необычным. Становится понятным, что переезд в зрелом возрасте в неизвестный для тебя город, если к тому же таким городом оказывается Москва, дело не только не простое, но и рискованное утратой самого себя.

Позволю себе сделать отступление и поделюсь впечатлениями, которые вызвало у меня московское житие в самом начале. Чтобы жить в Москве, не замечая того, что ты не приемлешь, нужно в ней родиться. В столице ново-житель встречается с многочисленными проявлениями неискренности, лицедейства, групповыми интересами, пристрастиями. В отличие от принятого на Урале, Москва не приемлет прямых отношений, отдавая предпочтение скрытым, где откровенность считается признаком плохого тона. Думаю, что не случайно «Москва слезам не верит», ибо сострадание и соучастие у нее не в почете. Оттого и сейчас, в столь тяжелое для страны время, в Москве человеку особенно трудно противостоять унижению и сохранить свое достоинство. Грустно было наблюдать, как отношения, присущие Москве, начинают оказывать весьма быстрое влияние на перемены в людях, которые раньше тебя оказались в столице и довольно быстро освоили привычки столичного общежития. Происходило это потому, что привыкшему к послушанию провинциалу трудно было сохранить свою самостоятельность, к тому же, как часто говорил мой дед, казачий урядник: «Дурное дело – нехитрое, и освоить его большого ума не требовалось».

Может быть, я и пристрастен в своей неприязни к столице, однако надеюсь, что всякий наблюдательный человек со мной согласится в том, как извращены в Москве отношения людей, как преобладает в них необязательность. Посмотрите, читатель, вокруг себя, и вы увидите, как в виде заклинания звучит при всех встречах знакомых традиционный призыв: надо бы встретиться, пообщаться. Заканчивается всегда этот ритуальный, взаимный призыв заклинанием – обещанием: созвонимся. Но проходят недели, месяцы, никто не звонит, и никто не назначает встречи. И ты в провинциальном недоумении остаешься один на один со своими заботами, неурядицами, постепенно привыкая к тому, что помощи и участия ждать тебе в столице неоткуда и рассчитывать ты должен только на себя.

Часто мне приходило тогда на память известное остроумное определение: «Зануда – это человек, который на обязательный формальный вопрос при встрече старых знакомых: „Как живешь?“ – всерьез и обстоятельно начинает объяснять, как он живет». Вот таким занудой выглядел я в первые месяцы жизни в Москве, осуждая свою провинциальную непосредственность и проклиная тот час, когда решил переехать в центр.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8